Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 3 (страница 33)

Он встал, потом проговорил:

— Знаешь, капитан, а ведь это добрый знак. Немецкая собака — и слушается русского командира. Может, и немцы когда-нибудь поймут, что зря с нами воюют. Но это потом, после войны до них дойдет. Когда мы их победим. А сейчас — спасибо тебе, что все-таки добрался к нам. А с прорывом из окружения подумаем еще. Вместе.

Он собрался уходить, но снова посмотрел на собаку и сказал:

— Ты пса береги. Это хороший пес. Я в собаках разбираюсь.

— Буду беречь Рекса, товарищ генерал, — ответил Ловец.

Ефремов еще раз погладил пса, кивнул Ловцу и пошел дальше, к другим блиндажам, где его уже ждали штабные. А Рекс проводил генерала взглядом, потом повернулся к Ловцу и тихо заскулил, словно спрашивая: «Ну что, идем дальше?»

— Идем, — сказал Ловец. — Идем, Рекс. У нас еще много дел.

Собака вильнула хвостом и побежала рядом, то и дело поглядывая на хозяина преданными глазами. А Ловец думал о том, что в этом мире, где все очень сложно и запутанно, немецкая овчарка может неожиданно стать другом. И, кажется, генерал Ефремов, этот суровый, уставший человек, тоже это понял и оценил.

Ловец проводил взглядом генерала, прищурился на свет, потянулся, разминая затекшие после тяжелой ночи плечи. Рекс тут же оказался рядом, ткнулся носом в ладонь, снова требуя внимания.

— И тебе доброе утро, — усмехнулся Ловец, почесывая пса за ухом.

Вокруг уже кипела жизнь. Штабная деревня просыпалась: дымили трубы землянок, где-то стучали топоры — заготавливали дрова, пахло свежеиспеченным хлебом и махоркой. Припасов у окруженцев оставалось мало, но при штабе они все-таки еще были. Местные жители подкармливали бойцов и командиров окруженной армии. Мимо пробежал связной с пачкой бумаг, следом прошагали двое бойцов с винтовками наперевес — смена караула.

— Товарищ капитан! — окликнул его Смирнов, появляясь из-за угла полуразрушенной попаданием бомбы избы. — Тут к вам гости. Партизаны прибыли. Командир отряда «Красное знамя» капитан Курилов и партизанский комиссар Шестаков. Генерал Ефремов приказал им явиться к вам для налаживания взаимодействия.

Ловец удивился: таких людей просто так генерал не пришлет. Видно, есть у них какие-то предложения.

— Идем, — коротко ответил он.

Землянка, которую выделил им Ефремов для расположения, была попросторнее других. Внутри уже собрались люди. Ловец, пригнувшись, вошел внутрь и сразу увидел тех, о ком говорил Смирнов.

Петр Иванович Шестаков, бывший секретарь райкома, сидел у стола, положив перед собой руки — крупные, натруженные, руки человека, привыкшего работать, а не только командовать. Одет он был в простой полушубок, перетянутый солдатским ремнем, шапка-ушанка с приколотой красной звездочкой лежала рядом. Лицо открытое, с хитринкой в глазах — видно, что и в политике искушен, и в хозяйстве толк понимает, и в военном деле не новичок.

Рядом с ним — капитан Курилов, подтянутый, сухой, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой и внимательным взглядом профессионального военного. Форма на нем сидела ладно, хотя и потертая, с заплатками на локтях — война есть война, не до красивостей. Да и из окруженцев этот пехотный командир, понятное дело.

При появлении Ловца оба встали.

— Ну, здравствуй, герой! — Шестаков первым протянул руку. — А мы уж наслышаны. И про батарею, и про бой, и даже про собаку. — Он кивнул на Рекса, который, как тень, следовал за хозяином и теперь сидел у его ног, настороженно оглядывая незнакомцев. — Немецкая овчарка перешла на нашу сторону, говорят?

— Так и есть, — подтвердил Ловец. — Бывшая немецкая собака. Теперь наша.

— Это хорошо, — улыбнулся Шестаков. — У нас тут тоже перебежчик был, шофер Фриц Шульман. Тоже немец, а угнал немецкий грузовик с едой и теперь вместе с партизанами воюет. Значит, и люди, и собаки могут правильную сторону выбрать.

Курилов, более сдержанный, пожал руку Ловцу и сразу перешел к делу:

— Капитан, мы с Петром Ивановичем затем и пришли, чтобы с вами познакомиться и дела обсудить. Вы теперь у генерала Ефремова на особом положении, так он сказал, а мы с ним взаимодействуем. Надо нам вместе работать.

— Работать будем, — согласился Ловец. — Я для этого здесь.

Шестаков кивнул:

— Мы тут в Желтовке и окрестностях тоже воюем, не жалуемся, но у нас обстановка своя. Освобожденный район — это тебе не передовая, но и не тыл. Гитлеровцы рядом, каждый день атакуют, обстреливают и бомбят, а нам еще и хозяйство поднимать надо. Людей кормить, войска снабжать, раненых лечить, дезинфекцию устраивать, чтобы тиф прогонять. Строим баньки с дезкамерами… Уже и к весеннему севу думаем готовиться… Обещали же помощь с Большой земли прислать. Значит, отстоим наш край от немцев!

Ловец слушал и удивлялся: война войной, а эти люди думают о жизни. О том, что после войны будет. О том, что детей надо кормить, поля засевать, хозяйство поднимать. Это было непривычно после постоянных боев, смертей и разрушений, через которые ему пришлось пройти за последнее время. А раз у людей здесь, несмотря ни на что, сохраняется бодрое настроение, значит, не все потеряно. Значит, есть еще надежда вывести армию из окружения.

Глава 20

Разговор с партизанскими командирами затянулся. Ловец слушал их рассказы о жизни в освобожденном районе и поражался масштабу того, что они успели сделать. Шестаков, бывший секретарь райкома, а до этого председатель одного из колхозов, говорил увлеченно, но по делу, иногда поглядывая на Курилова, который лишь кивал, подтверждая его слова.

— Ты пойми, капитан, — словоохотливый Шестаков развернул на столе карту, испещренную пометками. — Мы тут не просто партизаним. У нас большой участок освобожденный к югу и к юго-западу отсюда. Частично Юхновский район, частично — Знаменский, даже кусок Смоленщины. Немцев мы вышибли еще в январе, восстание организовали, когда наши наступали, мобилизацию даже объявили по районам… Город Дорогобуж 15 февраля освободили. И не только. В Желанье организовали аэродром. Гитлеровцы, конечно, далеко не ушли. Они рядом, вдоль дорог сидят. Нас окружили, — он обвел пальцем область на карте. — Но здесь, — в треугольнике между реками Угрой и Рессой, и предместьями Вязьмы, — пока наша власть.

— Власть Красной Армии? — уточнил Ловец.

— Советская власть, — ответил Шестаков. — И я сейчас от ее имени говорю. От всех наших партизан, не только от одного нашего отряда. Райкомы у нас работают, правления в деревнях, милиция есть, колхозы потихоньку восстанавливаем, как можем. Колхозники пахать думают, как снег сойдет. Семена припрятали от немцев, сохранили. Теперь вот соображаем, как будем этой весной сеять при том, что рядом стреляют и бои продолжаются.

Курилов добавил:

— У нас в партизанских отрядах не только бывшие гражданские люди, ополченцы. Регулярные части тоже имеются. Остатки двадцатой армии, что в октябре в окружение попали под Вязьмой. Другие окруженцы армейские, которые уходили в прошлом году от немцев в направлении на восток, но не успевали догнать фронт, тоже к нам присоединились. Сейчас вот кавалеристы Белова помогают хорошо. Мы все вместе этот «партизанский край» держим. Немцы его «черной дырой» называют. И боятся соваться без серьезной подготовки.

— Боятся, — подтвердил Шестаков. — Но не оставляют попыток прочесать как следует наши леса. Операция «Снегочистка» тому пример. Мы знали про нее от своей разведки партизанской. Спасибо тебе, что сорвал ее, товарищ Епифанов. Мы тогда сильно опасались. А если бы немцы прорвались к нашим базам — беда была бы большая! Гитлеровцы и без того зверствуют. Вон, например, в деревне Свиридово расстреляли сразу 64 человека!

Ловец слушал и понимал, насколько сложна и многослойна эта война в тылу врага. Здесь, за линией фронта, существовала целая маленькая страна — со своей властью, хозяйством, лазаретами, складами и даже с колхозами, которые потихоньку восстанавливались в уцелевших деревнях. И все это держалось на энтузиазме таких людей, как Шестаков, на стойкости таких командиров, как Курилов, и на крови таких бойцов, как их партизаны.

— А что у вас с тифом? — спросил Ловец, вспомнив слова Ефремова. — Генерал сказал, что людей косит.

Шестаков помрачнел, проговорил:

— Плохо дело с тифом. Сыпняк жизни не дает. В окруженных частях антисанитария, люди месяцами не моются в холодное время, вши заедают. Потому мы тут бани-дезкамеры и организуем. При штабе всех подряд пропускаем, но сил мало. Медикаментов нет, мыла нет, смены белья нет. Люди в чем пришли, в том и ходят. С одеждой плохо у нас. А немцы этим пользуются — листовки сбрасывают, обещают лечение, если сдашься. Некоторые, ослабевшие духом, уходят. Но таких немного. В основном, все наши держатся.

— Нужны лекарства, — коротко сказал Курилов. — И мыло. И баня для всех, а не только для штабных. Но откуда взять? Самолеты редко прилетают, а садятся на наш самодельный аэродром и того реже. Сбрасывают тюки, патроны да пищевые концентраты. Но этого очень мало даже для бойцов генерала Ефремова. А нам бы еще и на мирных жителей запасы нужны. Скотину последнюю резать приходится жителям деревень, чтобы прокормиться и с партизанами поделиться, да еще и окруженцев подкормить…

Ловец задумался. В его отряде были кое-какие трофейные медикаменты и немного провизии, но это, понятно, тоже ничего не решит. Надо искать другие пути. А лучше бы просто вывести из окружения сразу всех.