Августин Ангелов – Сумрачный гений князя Андрея (страница 15)

Андрей смотрел на нее с пристальным вниманием. Он понимал, что имеет дело уже не только с бывшей любовницей, но и с опасной интриганкой, вполне освоившейся в высшем обществе Петербурга и играющей в свою собственную сложную игру. Он давно охладел к прелестям Иржины, но, он понимал, что отказываться от ее помощи в данной ситуации было бы очень опрометчиво. Потому он прямо спросил:

— Что вы хотите взамен?

— Пока — ничего. Просто считайте меня своей… союзницей по обстоятельствам. Когда-нибудь я могу попросить вас об одолжении. И вы его выполните.

Новая сделка с Иржиной была заключена. Теперь у Андрея снова появился надежный источник информации. Первое, что сообщила баронесса, было шокирующим: агентом Голицына внутри «Союза Аустерлица» оказался молодой офицер, сын одного из погибших при Аустерлице полковых командиров. И, подумать только, этого молодого человека Андрей опекал, как родного! Предательство было горше всего.

Одновременно с этим Пьер, используя свое колоссальное состояние, начал контрпропаганду. Он финансировал издание дешевых лубочных картинок, где пароход изображался не как «страшный зверь из бездны», а как добрый богатырь, побеждающий морского черта-вредину. Он организовал публичные показы паровой машины для всех желающих, где инженеры доступно объясняли ее принцип действия.

Но темное море суеверия расступалось медленно. Однажды ночью на верфь пробрались и попытались поджечь «Победоносец» очередные юродивые. Сторожа отбили нападение с трудом. На корабль поджигатели не смогли пробиться, ограничившись тем, что устроили большой пожар на пристани, спалив припасы, предназначенные для погрузки.

После этого Андрей и Пьер стояли у обгоревшего закопченного борта своего корабля, с которого слезла от огня вся краска, разговаривая о последних событиях.

— Люди боятся, — сказал Пьер. — И народный страх — это самый страшный враг всего нового.

— Со страхом нельзя сражаться пушками, — кивнул Андрей, глядя на воду. — Его можно только преодолеть. Знанием. И терпением. Но, наши противники хотят не только запугать народ нашими паровыми машинами. Они хотят идеологической войны. Что ж, они ее получат.

Попаданец чувствовал себя не просто новатором, а настоящим полководцем в новой, невидимой внутренней войне за технологическое процветание Отечества. И он не собирался отступать.

Глава 9

Понимая, что одним пароходом прогресс двигать сложно, попаданец решил сосредоточиться и на других новинках.

— Что ж, раз с пароходами пока тупик, так мы с других козырей пойдем! — сказал он Пьеру.

И граф вполне разделял оптимизм друга. Ведь чего стоил один лишь электрический свет, изобретенный Андреем! Да это же воспринималось, как настоящее волшебство, когда лампочки внезапно загорались яркими огнями! К тому же, завод в Лысых Горах исправно производил новое вооружение. И не только нарезное многозарядное стрелковое оружие, а и пушки, которые, заряжаясь с казенника, но, при этом, стреляли намного дальше и точнее прежних гладкоствольных орудий. Да еще и невиданные раньше виды вооружений изготовили за последнее время: огнеметы, минометы и даже ракетометы! Было, что людям показать. Но, самый большой сюрприз ждал публику, когда князь Андрей и Пьер предъявили горожанам Петербурга настоящий дирижабль с паровым двигателем.

Простые люди крестились, не понимая, что же это такое, и как оно летает по небу? А недоброжелатели тут же начали плести новые интриги, мол, князь Андрей, нечестивец, уже и на небо посягает!

И надо же было так случиться, что в это самое время вспыхнул у князя бурный роман с Наташей Ростовой. На самом деле, она и являлась причиной резкого охлаждения его отношений с баронессой Иржиной фон Шварценберг. И Иржина, конечно же, ревновала.

Триумф дирижабля был ошеломляющим, но мимолетным. Как и предсказывал Андрей, противник мгновенно сменил тактику. Если раньше недоброжелатели кричали о «дьявольской паровой машине», то теперь, видя восторг толпы от первого полета дирижабля над столицей, заговорили иначе.

Князь Голицын, искусный мастер подковерной борьбы, дал указание своим людям в Синоде, в церквях и светских салонах распустить новый слух: летательный аппарат — это не просто греховное изделие, но прямое кощунство. «Человеку не дано парить, как птице, сие есть удел ангелов!» — шептали проповедники в храмах, и рассказывали «знающие люди» в трактирах. А газеты писали, что князь Андрей своим летающим изобретением покушается на божественные устои морали! И это, разумеется, гордыня, ведущая к погибели!

Эти удары от оппонентов стали тоньше и опаснее, чем раньше. Они старались, чтобы в народе страх перед паровой машиной сменился «праведным гневом» против «богоборца» Андрея, посягнувшего на священные небеса. И в обществе той поры, глубоко религиозном и консервативном, такая точка зрения находила живой отклик.

Андрей и Пьер понимали, что нужен какой-то громкий ответ. И они его подготовили, добившись все-таки разрешения императора. Александр Павлович, несмотря на подозрения к «Союзу Аустерлица», не мог игнорировать очевидное военное преимущество нового оружия, стараниями Аракчеева принятого уже на вооружение и начавшее показывать себя во всей красе на фронте против турок, где были с помощью него достигнуты за последнее время славные победы. И потому был устроен показательный полет над столицей с сенсационной целью — сбросить не бомбы, а… листовки.

Это была идея Пьера. Тысячи оттисков дешевых лубков, где на картинках и в простых стихах объяснялась польза парохода и дирижабля для простого народа: «Придет пароход — товар подвезет, цена на хлеб упадет!», «Летать дирижабль мастера заставят, по воздуху быстро, как птицы, товары доставят!». Это был первый акт публичной просветительской пропаганды, попытка говорить с народом на его языке.

Успех был оглушительным. Простые горожане, ремесленники, мелкие торговцы ловили листки, как благую весть. Им новая техника казалась не «дьявольской гордыней», а надеждой на лучшую долю. На время народный гнев сменился любопытством и робкой надеждой.

Именно в этот момент наивысшего публичного триумфа и настигли Андрея самые тяжелые личные удары.

Первым стало предательство. Молодой офицер, которого он опекал, сын боевого полковника, признался во всем сам. Он пришел к Андрею ночью, в слезах, и упал на колени.

— Ваше сиятельство, они пригрозили моей матери! — рыдал юноша. — У нее долги, ее могли упечь в долговую яму! Голицын пообещал все покрыть, если я… если я буду сообщать о собраниях «Союза Аустерлица». Я не говорил ничего плохого о вас, клянусь! Только о том, кто приходит, о чем говорят в общем…

Андрей смотрел на него с ледяным спокойствием, но внутри все упало в душе. Это было хуже, чем ярость адмирала Чичагова. Это была гнусность, разъедающая самое дорогое — доверие и память о павших друзьях.

— Встань, — голос Андрея звучал устало. — Уезжай из Петербурга. Сегодня же. Я выпишу тебе денег для матери. Определю тебя в гарнизон куда-нибудь подальше от столицы, ближе к моим Лысым Горам. Там ты будешь нужен России больше, чем здесь, в этой липкой паутине интриг.

Вторым ударом стала Наташа Ростова. Их роман, такой страстный и светлый, начавшийся со знакомства на балу, не выдержал испытания реальностью. Наташа, вся погруженная в светские развлечения и радости жизни, не понимала и не принимала той титанической борьбы, которую вел ее возлюбленный за прогресс в своем Отечестве. Ее пугали его мрачная сосредоточенность, ночные бдения над чертежами, общение с простыми тружениками, мастерами и инженерами, а также постоянное напряжение. Словно бы он все время находился мыслями не с ней, а где-то далеко.

— Андрей, оставь это! — умоляла она его после очередного выпада в свете, где ее вскользь упрекнули в связи с «богоборцем и масоном». — Зачем тебе нужны эти новинки? У тебя есть состояние, ты герой войны! Мы можем жить счастливо, ездить по балам… Зачем ты воюешь с этими «ветряными мельницами»?

Он смотрел на ее прекрасное, испуганное лицо и понимал — пропасть между ними непреодолима. Она хотела от жизни счастья, а он — смысла. Она хотела безоблачного настоящего. А он смотрел в будущее, стараясь даже не для себя, а ради процветания родной страны.

И потому однажды они поссорились. Их разрыв был тихим и трагичным. Андрей не стал ничего объяснять. Он просто сказал: «Ты права, Наташа. Наши дороги ведут в разные стороны. Я желаю тебе всего самого светлого». И ушел. И в его сердце, рядом с болью и разочарованием, поселилось горькое облегчение.

Третьим ударом стало молчание императора. Александр I, получив «неопровержимые доказательства» от Голицына о «масонской деятельности» «Союза Аустерлица», принял решение. Официального указа не последовало, но Андрею было деликатно дано понять через того же Аракчеева: любые собрания ветеранов отныне нежелательны. «Союз Аустерлица» следовало распустить. А в качестве конкретной меры воздействия император своим Высочайшим указом ликвидировал тот самый Промышленный комитет, который возглавлял князь Андрей весь последний год.

В эту самую темную ночь, когда Андрей в одиночестве сидел в своем кабинете, разбитый и опустошенный неприятными известиями, к нему снова пришла Иржина. Она сменила очередную маску, не строила из себя прежнюю интриганку. В ее глазах читалась усталая житейская мудрость немолодой женщины.