Августин Ангелов – Приключения Печорина, героя из нашего времени (страница 4)

— Кстати, — вдруг сказал Максим Максимович, понизив голос, — ты так и не вспомнил, что было перед тем, как тебя контузило?

Я насторожился, поскольку Максимыч впервые обратился ко мне на «ты», да и намекал явно на что-то.

— Нет. Только то, что вы мне рассказали, — честно сказал я.

— Странно… — пробормотал он. — Ладно, ничего. Главное, что жив остался.

Но, в его глазах читалось какое-то сомнение. Может, штабс-капитан намекал на то, что меня сослали сюда, в эту крепость, за дуэль с Грушницким? И, чтобы сменить тему, я попросил:

— А не будете ли вы, Максим Максимович, столь любезны напомнить мне нашу диспозицию, а то я так запамятовал из-за этой контузии, что даже неловко.

Он взглянул на меня с лукавым прищуром, но начал рассказывать, пока мы прогуливались по стенам:

— Наша Кавказская линия укреплений имеет назначение препятствовать всяческим попыткам горцев разных племен делать набеги на равнину Кавказской области и нападать на дороги в горах. Цепь наших крепостей и постов простирается по направлению от истоков реки Кубани, вниз по ее течению, а также вдоль реки Терек. Вся оборонительная линия разделяется на Черноморскую кордонную линию, правый фланг, центр и левый фланг. Так вот, наш семьдесят седьмой Тенгинский пехотный полк находится на правом фланге Кавказской линии. Надеюсь, теперь вы вспомнили, Григорий Александрович?

Я кивнул. Хоть и не вспомнил, но представление имел, потому что кое-что читал по истории Кавказской войны. Все-таки одно то, что был я от рождения полным тезкой этого Печорина, заставляло интересоваться темой. И ведь сам Лермонтов тоже служил в Тенгинском пехотном! Только не в 1834 году, а позже на несколько лет.

Прогулявшись по стене, я вновь почувствовал головокружение. Потому пришлось извиниться перед штабс-капитаном и вернуться в свою комнату. Там я снял мундир и подкрепился тушеным мясом с овощами под приятно-кисловатым ткемальным соусом, тонкими горячими хачапури, наполненными соленым сыром, заев их свежей зеленью и запив чаем из большой глиняной кружки. Всю эту еду с местным колоритом принес мне заботливый денщик.

Я спросил Ваню, откуда он берет подобные угощения. На что он ответил:

— Так ведь у духанщика. Вы же сами велели для вас там еду брать.

— И что, там бесплатно еду выдают? — поинтересовался я.

— Так ведь, ваше благородие, вы же сами выдали мне намедни три рубля серебром на расходы, — сказал Иван.

— Выдал, говоришь? Хм, запамятовал уже из-за контузии, — пробормотал я.

Потом, когда Иван убрал со стола, я опять остался один в своей комнате. А в голове снова закрутились вопросы. Кто же написал то угрожающее письмо? Особенно меня беспокоила фраза: «Если вас снова увидят в Петербурге — вам не жить». Значит, возвращаться в столицу опасно. А еще и непонятно, какого свойства было «происшествие в Царском Селе», упомянутое в письме Николая? И почему Печорин вообще оказался здесь, на Кавказе? Во всем этом, определенно, есть какая-то тайна. И дело не в дуэли с Грушницким. Ведь дуэль с ним состоялась уже в Кавказских горах, в трех километрах от Кисловодска. А результатом этого события, насколько я помнил, стало направление прапорщика Печорина в эту самую крепость под командование Максима Максимовича.

Меня же интересовало, что же произошло с Печориным еще раньше в Петербурге? Может, он был замешан в чем-то серьезном и противозаконном, а потому бежал из столицы? Что-то там я читал, помнится, про дуэль самого Лермонтова с сыном французского посла, из-за которой его списали из гвардии и отправили в Тенгинский полк. Но, возможно, что и у Печорина сходная ситуация?

С кем же там была у него дуэль в столице и из-за чего? Вроде бы он искал приключений. Но, я подозревал, что дело было не столько в его желании поехать на войну, а больше в сложившихся обстоятельствах, которые вынудили его к этому. Определенно, тут имелась какая-то загадка, которую мне предстояло разгадать. Некоторые подсказки мог дать текст книги Лермонтова о Печорине, который я перечитывал несколько раз. Вот только, ничего я не мог вспомнить толком по этому поводу, сколько не напрягал свой ушибленный мозг.

Впрочем, и мозг, по большому счету, тоже принадлежал прежнему Печорину. А мое собственное осталось лишь сознание, заселившееся в эту оболочку нежданно-негаданно. И, к сожалению, никаких следов воспоминаний от бывшего Печорина не осталось! Вот как теперь жить мне дальше без понимания причин событий? Дурацкая ситуация, конечно, получается.

То ли дело у других попаданцев, про которых я читал, и которым повезло гораздо больше, потому что там у них и память в теле сохраняется, и магические способности появляются. А у меня ничего этого нет! Хоть об стенку убейся! И я сказал сам себе: «Ну что ж, Григорий Александрович, похоже, нам с тобой предстоит тут разбираться не только с горцами, но и с твоим темным прошлым».

Глава 3

На другой день с утра я почувствовал себя настолько хорошо, что решил: хватит отлеживаться, пора приобщаться к новой службе! В теле уже не было слабости. Голова перестала кружиться. Да и шишка на затылке почти не болела. Компрессы, которые прописал мне фельдшер, все-таки помогли, и теперь я ощущал себя бодрым и полным сил.

Почувствовав, что выздоровел, я смог оценить в полной мере подарок судьбы. Я же сделался моложе себя прежнего на восемь лет. Ведь тут мне не 33 года, а только 25 лет, и вся жизнь еще впереди! Если не убьют, конечно. Впрочем, там, в прошлой моей жизни двадцать первого века, меня уже убили, потому и очутился здесь. Значит, смерти нет? Вернее, получается, что умирает лишь тело, а душа переселяется в кого-то еще? Хм, тогда и умирать, выходит, не так страшно! И понимание этого факта сразу прибавило мне храбрости.

Пока болел, я постепенно вживался в роль того самого Печорина, в образе которого мне предстояло жить дальше. Но, я чувствовал, что долго скрывать то, что ничерта не знаю об окружающем меня мире 1834 года, не смогу. Спалюсь обязательно на чем-нибудь! Я же не знал очень многих вещей, которые должен здесь обязательно знать человек моего возраста и положения.

Даже не представляю, кто тут в крепости мои друзья или, хотя бы, верные боевые товарищи, на которых можно рассчитывать в делах службы, помимо Максимыча? И в этом вопросе настораживало, что никто меня не проведал за время болезни, кроме денщика и штабс-капитана. Но, другие офицеры даже не зашли поинтересоваться, жив ли. Неужели я настолько непопулярен?

Остается неясным и какие конкретно у меня служебные обязанности? Вроде бы, что-то там Максимыч про разведку упоминал? Командую разведкой, что ли? Тогда это еще хуже, поскольку не помню ни пароли, ни явки, ни даже особенности местности. Еще требовалось выяснить, кто мои враги, помимо горских воинов, которые и без того понятно, что непременно убьют русского прапорщика, лишь только им представится такая возможность?

Но, хуже всего было другое. Я знал будущее! Я помнил, что нахожусь в начале промышленной эпохи паровых машин. Что в 1836 году начнется строительство первой железной дороги в России. И что в том же году Кольт откроет в Америке первую фабрику по массовому производству капсюльных револьверов. Что в 1837 году погибнет на дуэли Пушкин. Что в 1841-м убьют на дуэли Лермонтова. Что через двадцать лет начнется Крымская война, а потом отменят крепостное право. Но, смогу ли я изменить историю? Ведь я не историк, и многих подробностей не знаю. И, учитывая это, стоит ли вообще пытаться менять ход событий? Не будет ли от моих неуклюжих попыток лишь хуже для страны? Вот только, просто наблюдать за происходящим, закрыв глаза на недостатки окружающей меня действительности, я тоже не собирался.

Меня мучили сомнения. Если я попытаюсь предотвратить дуэль Пушкина, а потом и Лермонтова, — будет ли это правильно? Да и как я сумею? Я же здесь, на Кавказе, а они — в столицах. Лермонтов только через три года сюда служить прибудет. А я, можно сказать, что сослан в дальний гарнизон за проступки. Хотя и это, вроде бы, неофициально. Вот только, здесь, в этой реальности, неофициальное мнение благородного общества значит не меньше, а то и больше, чем мнение официальное! Потому не могу я вот так просто послать все подальше, выйти в отставку и отсюда уехать. Чтобы уйти со службы с достоинством, надо прежде совершить какой-нибудь подвиг. Получится ли у меня нечто подобное?

А если я попробую предотвратить Крымскую войну или разгромить десант коалиции европейцев на берега Крыма? Например, сделаю головокружительную военную карьеру, стану каким-нибудь генералом и постараюсь добиться заранее перевооружения русской армии, скажем, по американскому образцу на револьверное оружие, чтобы у всех офицеров в обязательном порядке имелись револьверы, а у солдат — револьверные винтовки? Но, это лишь призрачная перспектива, а пока кто я такой, чтобы менять историю?

Я всего лишь Григорий Печорин, который только и занимался пока в своей жизни тем, что разрушал чужие судьбы. Да и свою тоже. Пока лежал с ноющей головой, я нашел и прочитал его дневник. Там оказались разрозненные записи. К тому же, они имели больше философский характер и не были прямым хронологическим описанием событий. Но я все-таки кое-что понял о своем предшественнике в этом теле, которое мне досталось так неожиданно.