Августин Ангелов – Фантастика 2025-166 (страница 10)

После 1924 года чекистам постепенно подчинили не только пограничников и охрану железнодорожных путей, а также водного транспорта, но и всю милицию вместе с уголовным розыском, и даже дворников, которые при царской власти подчинялись МВД. С 1922 года дворникам официально предписывалось немедленно сообщать обо всех нарушениях общественного порядка и о любых подозрительных лицах. Таким образом, дворники являлись в системе правопорядка, выстраиваемой молодым государством рабочих и крестьян, своеобразными бойцами переднего края, которые дежурили на улицах в любую погоду днем и ночью, готовые в любой момент засвистеть в свисток и огреть нарушителя метлой, а то и заменить на посту милиционера, в случае необходимости. Впрочем, никакие дворники в столовую большого дома на Лубянке не допускались. Там обедали только привилегированные сотрудники Центрального аппарата, элита московского ОГПУ.

Насколько я помнил, закрытые распределители, отдельные буфеты для номенклатуры и специальные пайки в СССР появились только в тридцатых. А пока все сотрудники обедали в одной столовой. И всем подавали одну и ту же еду. Хотя с продуктами по стране дела обстояли неважно. Из-за неурожайного лета, зимой, еще в конце 1927 года, разразился продовольственный кризис, первый после завершения голодного коллапса в Поволжье в 1922 году. И теперь, как раз с января, в отдельных городах страны начали вводиться продовольственные карточки. Правда, в Москве пока ничего такого не чувствовалось. По крайней мере, на сотрудниках ОГПУ продовольственная проблема никак не отражалась. Хотя руководство и Менжинский, конечно, было в курсе всего происходящего. Наблюдатели на местах следили за распределением продовольственных резервов и докладывали наверх.

Впрочем, Вячеслав поставил себе на поднос большую тарелку борща, граненный стакан, полный сметаны, картофельное пюре с двумя котлетами, компот с сухофруктами и два ломтя серого хлеба. Все вокруг улыбались большому начальнику, но некоторые его сторонились, даже шарахались в стороны. Видимо, Председателя не только уважали, но и боялись. Присев за свободный столик, Менжинский неторопливо начал есть, когда рядом послышался знакомый голос:

— Разрешите присесть с вами, Вячеслав Рудольфович?

И это снова оказался Генрих Ягода. Похоже, от его компании было невозможно избавиться.

— Да, пожалуйста, присаживайтесь, — кивнул Менжинский.

А Ягода уселся и произнес:

— Приятного аппетита. Заодно поинтересоваться хочу, кто сегодня на доклад к товарищу Сталину поедет? Мне опять ехать, как в прошлый раз, или вы сами? Забыл уточнить, когда заходил в ваш кабинет.

И Вячеслав тут же вспомнив, что Сталин ожидает от руководства ОГПУ доклад ровно в пять, хотел уже сказать, сославшись на боль в спине, чтобы Генрих поехал, но, в этот момент я перехватил контроль за телом Менжинского и проговорил:

— В этот раз я сам доложу.

Мне совсем не хотелось отдавать этому скользкому типу инициативу. Тем более, было бы совсем нежелательно, чтобы росло влияние Ягоды на самого Сталина. Я не собирался этого допускать, потому и решил, что настало время пообщаться лично и с вождем большевиков. А Сталин формально в это время занимал именно должность Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Потом он, конечно, сосредоточит в своих руках все главные рычаги власти, сделавшись одновременно Председателем Совета народных комиссаров и Верховным Главнокомандующим. Но, это впереди, а пока Сталин еще только боролся за абсолютную власть.

Мне показалось, что Ягода удивился. Привык, наверное, что Менжинский не особенно любит ездить на доклады и потому всегда с легкостью соглашается, чтобы заместитель сделал это за него. А еще Генрих как-то странно посмотрел, словно бы увидел в лице Вячеслава что-то нехарактерное. Возможно даже, что интуитивно почувствовал мое присутствие, вот и насторожился. Ну и наплевать! Пусть теперь свыкается с тем, что начальник внезапно стал более жестким и гораздо менее податливым.

Задвинув на какое-то время личность Менжинского в подсознание на задний план, я сам сделался полновластным хозяином тела. И порадовался, что мне не потребовалось для этого на этот раз серьезных усилий. Даже не поперхнулся едой. Похоже, я уже не просто прижился на новом месте в новом качестве, а и достаточно окреп ментально, чтобы проворачивать подобные фокусы. Впрочем, примерив личину Вячеслава на себя в полном объеме, я не собирался никак выдавать свое «попадание».

А потому, не желая разговаривать с Ягодой, я, обратившись в слух, отделывался междометиями, быстро доедая борщ со сметаной и наворачивая пюре с котлетами. Несмотря на то, что многие простые люди где-то на просторах страны в этот момент недоедали, в столовой ОГПУ кормили пусть и простенько, но весьма вкусно и сытно. Повара тут явно старались, как могли. В отличие от других заведений советского общепита, продукты они не воровали, потому что знали, что грозит за воровство в подобном учреждении. Страх — это великая сила, еще раз убедился я, хорошо пообедав.

Ягода в это время, пока я ел, все что-то говорил, почти не умолкая. Рассказывал он про свою семью, про какой-то смешной случай, приключившийся со старшим братом его молодой жены Иды. Этот двадцатипятилетний литературный критик, которого звали Леопольд Авербах, вчера вечером пошел кататься по льду на Патриарших прудах и грохнулся там на катке так, что не мог идти. Потому самому Ягоде, который тоже катался на коньках в компании жены и ее брата, вместе со своим шофером пришлось тащить упавшего родственника до машины. По дороге критик все твердил в автомобиле, что ему привиделась нечистая сила, потому, мол, упал. Но, когда его довезли до врачей, никакого перелома не обнаружилось, а только огромный синяк на заднице.

Наверное, все это было смешно, только я не смеялся. У меня в воспоминаниях имелось что-то про этого Авербаха. Знакомая фамилия. Читал про него какую-то заметку. Кажется, это именно он больше всех критиковал Булгакова. Но, сейчас меня это мало интересовало. Я напряженно рылся в голове Менжинского в поисках готового доклада с которым мне предстояло выступить перед Сталиным. Но, оказывается, этот доклад, опять же, готовил по заданию Менжинского все тот же Ягода. Прямо незаменимый человек какой-то! Пришлось сказать ему, встав из-за стола:

— Спасибо за компанию, Генрих Григорьевич. И будьте любезны, пришлите папку с докладом для Генерального секретаря в мой кабинет, как можно скорее.

Оставив Ягоду доедать, ведь он проболтал большую часть времени, пока я ел, я поднялся к себе в кабинет. По дороге заметил, что на меня как-то странно люди посматривают, хотя и здороваются все те, кого я сегодня еще не видел, очень учтиво. Наверное, что-то в мимике лица изменилось? Ну, ничего, пусть привыкают к перемене настроения начальника.

В приемной по-прежнему бдит Эльза. Не удивлюсь, если у нее под руками спрятаны револьвер и тревожная кнопка.

— А можно теперь я схожу на обед? — спрашивает она.

И я говорю ей прямо:

— Ладно, только покажи, где прячешь оружие, и где находится кнопка вызова охраны.

Женщина ничуть не удивляется, показывая «Наган» под правой рукой, замаскированный бумагами в открытой нише стола и кнопку под столешницей. Потом поднимается, чтобы идти на перерыв, проговорив на ходу:

— Вы с обеда пришли каким-то другим, словно бы аршин проглотили. И у вас лицо такое, будто бы растерзать всех готовы. Не случилось ли чего?

— Нет, все нормально. Просто надо готовиться докладывать товарищу Сталину, а доклад Ягода у себя держит.

— Пойти забрать у него? — спрашивает она.

Я отрицательно мотаю головой:

— Нет, не надо. Я сам за обедом ему напомнил.

Глава 9

В кабинете, как только я уселся в начальственное кресло, проявилась личность Менжинского, начав меня мысленно ругать:

— Что же ты со мной вытворяешь, проклятая шизофрения! Прогрессируешь буквально на глазах, мерзкая болезнь! Даже не понимаю, как же дальше существовать смогу с таким усиливающимся раздвоением личности, что уже и всякий контроль за телом теряется! Это же, наверное, последняя стадия помешательства! Во мне теперь живет не одна личность, а две! Два совершенно разных человека поселились в одном теле. Это просто ужас какой-то!

Я попытался успокоить Вячеслава:

— Ну, это не совсем помешательство, а всего лишь психическое расстройство на почве тяжелого стресса. Подобные случаи давно известны науке. Да и провалов в памяти у тебя нет. Амнезия отсутствует. Лунатизма тоже не наблюдается. Ты же прекрасно видишь и понимаешь все, что происходит с тобой. И, кстати, с тобой, на самом деле, не происходит ничего опасного, лишь некоторые мелкие изменения в поведении. Только сделать ты ничего не можешь, когда я беру управление на себя. Ведь так?

— Да, — согласился он. Но, тут же добавил:

— Как бы там ни было, а мне неприятно отдавать контроль за своим телом другому человеку. Посидев тут, на твоем месте в подсознании, куда ты меня вытолкнул, я получил возможность пролистывать твои воспоминания, точно так же, как и ты, оказывается, можешь пролистывать мои. Углубляться не имеешь возможности, но обобщенную концентрированную информацию о событиях, некий синопсис, считываешь. Вот и я получил сейчас очень интересные сведения о тебе. И это тоже говорит о моем серьезном помешательстве. Ведь совершенно невозможно, чтобы моя вторая личность принадлежала отставному майору уголовного розыска Сергею Николаевичу Парамонову, зарезанному уличным налетчиком в двадцать первом веке! Да как такое может быть? Это же какой-то бред!