Августин Ангелов – Эсминцы. Коса смерти (страница 19)

Первое разбитое судно лейтенант разглядел без бинокля. Его единственные труба и мачта далеко просматривались даже в этих сумерках. Вблизи корпус казался еще крепким, краска на бортах держалась и не давала морской воде разъедать металл обшивки. Только в некоторых местах наблюдались серьезные очаги и потеки ржавчины. Пока было даже вполне возможно прочитать название Santa Emilia. Вот только широкая и длинная пробоина под ватерлинией откровенно говорила о том, что судно больше не удержится на воде. И если бы не мель и торчащие из воды камни, на которых прочно сидел киль, разбитый корабль давно бы потонул. А так, будучи уже давно мертвым, покинутым командой и заброшенным, этот железный хлам издали все еще казался настоящим транспортным судном, стоящим даже без перекоса на ровном киле.

Когда лодка ткнулась форштевнем в песок возле камней, на которых застряла несчастливая «Святая Эмилия», Лебедев дал указание своей лодочной команде:

– Березин и Степанов со мной. Полежаев, остаешься в лодке. Если что, прикроешь нас огнем пулемета.

– Есть, – ответил мичман и, подняв ручной пулемет из лодки, начал расставлять его сошки на маленьком баке моторки.

Степанов и Березин подхватили свои винтовки и, выпрыгнув из утлой посудины, пошли следом за командиром. Им предстояло забраться на брошенное судно, наверху которого, в ходовой рубке, находился тот самый пакет. Они беспрепятственно проникли внутрь останков корабля через большую пробоину. Когда-то это был каботажный теплоход-сухогруз, чуть больше шестидесяти метров в длину. Единственная его мачта, оснащенная балками судовых подъемных устройств, находилась посередине грузовой палубы между двумя трюмами. А единственная надстройка с трубой была максимально сдвинута к корме. Ходовая рубка, находящаяся перед трубой, сейчас являлась первой целью экспедиции. Со стороны камней они вошли через пробоину прямо в машинное отделение.

Раньше Александру казалось, что охота за металлом и корабельное мародерство – это явления конца двадцатого и начала двадцать первого века. Но оказалось, что и в 1941 году с разбитых кораблей тоже снимали все, что только можно. В машинном отделении сухогруза осталась лишь станина дизеля. Все остальное, включая валы гребных винтов, было демонтировано и вывезено. А по проржавевшему дну плескалась вода.

Но самым неприятным оказалось открытие, что и трап, ведущий наверх, тоже срезан и увезен. Хорошо еще, что в корму корабля были вделаны снаружи обшивки металлические скобы штормтрапа. Сделан такой штормтрап был специально, потому что в прибрежных водах, где ходил каботажник, очень часто попадались рыболовные сети, которые наматывались на гребной винт. И команде приходилось нырять в воду, чтобы пытаться снять накрутившуюся сеть с винта своими силами. Сейчас Лебедеву повезло, что корма не висела высоко, а сидела в воде почти до половины ватерлинии. Но чтобы зацепиться за нижнюю из скоб, нужно было все равно войти в воду почти по пояс. А было совсем не жарко, градусов шесть или семь тепла, да и ветерок дул свежий.

Лебедев мог бы попросить забраться наверх, например, Степанова. Но ему не хотелось, чтобы парень промок и потом заболел. Поэтому он стал раздеваться сам. В конце концов, он же живет уже вторую жизнь, а его подчиненные еще и первую не прожили.

– Я сейчас сам полезу наверх, а вы оставайтесь на карауле, – сказал он краснофлотцам и решительно вошел в воды Финского залива.

«Моржом», спокойно окунающимся в ледяную прорубь в мороз на Крещение, он никогда не был. Едва он полностью разделся и ступил в воду, ноги обожгло холодом, а икроножные мышцы могло начать сводить судорогой, если в такой водичке постоять несколько минут, но Лебедев не стал медлить, а сразу, поднимая брызги вокруг себя, резко кинулся к штормтрапу мертвого судна, зацепился за нижнюю скобу, подтянулся и, на одних руках, перехватывая ржавые перекладины, ловко полез наверх, пока ноги его не обрели опору на проржавевших скобах. Молодое тело позволяло ему подобную эквилибристику. «Может быть, так даже и к лучшему, что я голый полез, уж точно никто не скажет, что пакет сам подложил», – подумал Александр, ступив на палубу ржавого сухогруза. Только вот идти голыми ногами по проржавленному металлу палубы – то еще удовольствие. Он старался ступать очень осторожно, но все-таки слегка порезал стопу правой ноги в паре мест, пока поднялся в рубку.

Пакет находился там, где и условились с дядей Игорем. Он лежал за стойкой штурвала и сразу не бросался в глаза. Самого штурвала давно на корабле не имелось. Его тоже забрали мародеры. Впрочем, они забрали из рубки компас и даже зачем-то выдрали машинный телеграф. Раздербанили почти все, только стекла рубки пока не вытащили. Но может быть, они еще за ними вернутся? А еще и листы обшивки с бортов можно срезать и продать на металл. Впрочем, какое ему дело до чужого мертвого корабля? Главное, что пакет был на месте. Значит, половина дела сделана. Другой подобный «подарок» ждал на втором разбившемся судне, в паре миль от первого. Александр поднял пакет, который оказался объемистым и тяжелым. Это был набитый под завязку кожаный портфель, завернутый в кусок прорезиненного брезента и замотанный сверху бечевкой.

И как только дядя в одиночку умудрился сюда его затащить? Ну, допустим, Игорь был в гидрокостюме, а пакет положил в большую сумку, которую перекинул через плечо. Но даже если и так, то все равно, скорее всего, кто-то ему помогал. Потому что кто-то обязательно должен был следить за катером. Ведь волнение моря прошлой ночью было весьма приличное. Так просто ткнуться в песочек носом не получилось бы. Нужно было поддерживать ход носом к волне и постоянно лавировать в этих опасных местах.

– Эй, внизу! – крикнул Лебедев своему маленькому экипажу с борта разбитого сухогруза.

Березин и Степанов подняли головы и уставились на него, раздетого, снизу вверх.

– Кто из вас может пакет поймать? Он довольно тяжелый. Мне с ним трудно будет по штормтрапу спускаться, – сказал он краснофлотцам.

– Давай, кидай, товарищ лейтенант. Я в баскетбол играл. Первый разряд имею. Пакет поймаю, – пробасил высокий Дима Степанов.

– Тогда лови! – кинул пакет вниз Лебедев.

И Дима, действительно, поймал без особых усилий, как будто бы всю жизнь только и ловил портфели с документами.

Лебедев слез с погибшего судна, снова искупался и весь дрожал на ветру.

– На, лейтенант, вытрись. А то простынешь, – неожиданно протянул ему свой бушлат Паша Березин.

– А ты как? Сам-то не простудишься? – заботливо спросил Лебедев.

Саша поймал себя на мысли, что в нем проснулась жалость к окружающим людям, граничащая с сентиментальностью. Все-таки давало себя знать мировосприятие старого человека.

– Нет, не простужусь. Мы, комсомольцы, закаленный народ. Наше дело больше о других думать, чем о себе. Сам погибай, а товарищей выручай, – произнес комсорг.

Возможно даже, что Пашка был вполне искренним и сам полностью верил в свою же пропаганду. И сколько таких парней, готовых погибнуть ради товарищей, действительно погибнет в предстоящей войне? Александр Евгеньевич хорошо знал, что их будут многие миллионы. А после их гибели в комсомольских структурах, как, впрочем, и в партийных, останется слишком мало людей, искренне верящих в идею равенства и братства, а все больше начнет появляться тех, кто хотя и произносит все те же лозунги, но на самом деле верует только в свой собственный карман.

Лебедев не стал возражать, как следует, насухо, вытерся бушлатом Пашки, оделся, положил взятый пакет на дно лодки и уселся в нее. Мичман убрал с бака пулемет. Березин и Степанов оттолкнули моторку и ловко запрыгнули в суденышко. Моторист завел лодочный мотор. Со звуками кашля и чихания тот, тем не менее, заработал и поволок лодку к следующему тайнику.

Пока они забирали первый пакет, сумерки белой ночи сгустились, и рассматривать фарватер сделалось гораздо труднее. Лейтенанту приходилось до рези в глазах всматриваться в воду впереди, по курсу лодки. Они выполнили поворот на два румба влево и через несколько минут увидели впереди силуэт довольно длинной полузатопленной самоходной баржи. Там, в рубке, их ждал следующий «подарок».

Если название предыдущей жертвы морской катастрофы вполне читалось, то название баржи уже давно сошло с нее вместе с краской, а борта выглядели полностью заржавленными. Эта жертва кораблекрушения лежала на мели перекосившись, с заметным дифферентом на корму и креном на правый борт. Хотя пробоин над поверхностью воды видно и не было. Торчащих из воды камней здесь тоже не наблюдалось. Баржа просто села днищем на банку. Пришлось осторожно подводить лодку к правому борту ржавой посудины и пришвартоваться к барже.

Баржа предназначалась для насыпных грузов и возила когда-то уголь. На это красноречиво указывали черные следы с внутренней стороны длинного трюма, занимающего большую часть баржи и наполовину затопленного. Пройти вдоль борта к рубке по узкому борту баржи, стоящей на мели неровно, нужно было осторожно, чтобы не свалиться ни в трюм, ни за борт. Никаких лееров здесь не имелось. Как назло, пошел дождь, и ржавый металл быстро сделался скользким. Да и ветер начал усиливаться. Помогло то, что пришвартовались довольно близко к корме. Ближе было нельзя, потому что под кормой, совсем близко к водной поверхности просматривались камни, которые четко виднелись только вблизи.