Август Стриндберг – Том 3. Повести и драмы (страница 11)
Но причиной своего несчастья считал он также и семью, как экономический институт, который препятствует своевременному стремлению к самостоятельной, индивидуальной жизни. На свою жену он никогда не жаловался, так как она была так же несчастлива, как и он, и была жертвою того же самого несчастного обстоятельства.
Неудача
Ты можешь себе представить, как трудно прожить всю свою жизнь с женщиною, если даже друзья обыкновенно выносят друг друга лишь короткое время. А мужчины имеют больше одинаковых привычек и общих недостатков. Оглядись хорошенько, прежде чем выберешь себе жену, советую тебе, и постарайся твою невесту хорошенько узнать, прежде чем ты на ней женишься.
Так старый дядя имел обыкновение проповедовать своему племяннику; но чему это могло помочь? Мужчина ведь не выбирает свою «суженую», выбор, т. е., «естественный подбор» в большинстве случаев происходит сам собою.
И вот, наконец, нашел он свою судьбу! Это была красивая девушка, 22-х лет, которая уже пять лет была дома и только и жаждала освободиться от постоянных упреков матери и ругани сестер.
И пришел он, спаситель, рыцарь!
Он был оптовый торговец и получил в наследство хороший старый торговый дом.
Это был человек тихих покойных привычек и мечтал устроить свой дом и в нём успокоиться. Без сомнения, он был создан, чтобы быть прекрасным, любящим супругом. И они поженились.
Он привел всё в порядок и так хорошо у строил, — они, конечно, будут счастливы.
На другой день. после свадьбы, конечно, и речи не могло быть о работе, но через день — он уже должен был в девять часов идти в контору.
— Итак, мы пьем кофе в восемь часов, сказал он своей жене.
Она отвечала: «да, да», так как она уже совсем спала.
На следующее утро он поднялся в половине восьмого, посмотрел, хорошо ли накрыт кофейный стол, поставил букетик цветов перед её прибором и зажег спирт под машинкой для варки яиц. Затем он отправился в спальню.
— Вставай, вставай, моя маленькая, кофе уже готов, — сказал он.
Но она повернулась на другой бок и сказала, что она хочет еще немножко поспать.
— Гм!.. ну, тогда он подождет до полчаса девятого.
В половине девятого он пришел опять.
— Это же странно, что ты не даешь мне спать! Пей свой кофе, а я буду пить позднее.
Ему было грустно, но он решил ждать. Это было неприятно, так как к утренней почте он должен был быть в конторе.
Но когда она встанет, будет так прекрасно: маленький tête à tête у кофейного стола входил в программу семейного счастья.
В половине десятого он сделал новую попытку, но она нашла очень странным, что ей не дают спать. Она привыкла спать так долго, как хотела, и она надеялась, что он не будет делать попыток перевоспитать ее. Почему он до сих пор не выпил своего кофе? Что ему мешало? Она хотела, чтобы кофе принесли ей в постель, но прежде всего она хотела выспаться.
Он сделался еще печальнее, но ничего нельзя было переделать. Когда он сидел одиноко за своей чашкою кофе, ему казалось, что он опять холостяк, как прежде; и совершенно неудовлетворенный отправился он в контору.
К обеду все кушанья за столом оказались подправленными сахаром. Он ненавидел всё сладкое, но не хотел ее огорчать упреком. Он только осторожно спросил, сделано ли. это но её желанию или по собственной инициативе кухарки?
Нет, по её желанию, так как она к этому привыкла еще дома. Салат был приготовлен с сахаром и сливками. Он ей задал еще один вопрос, не предпочитает ли она салат с маслом? Нет, масла она не выносила! Но можно для него приготовить немного отдельно с маслом. Нет, нет, не хотел же он причинять так много беспокойства из-за такого пустяка. И всё так и осталось.
После обеда он имел обыкновение пить кофе, но ей доктор запретил кофе, и ему пришлось сидеть одному со своей чашкой. Не прочитать ли ей газету? Там была интересная статья об ирландском движении.
Фуй, нет! Она не хотела слышать ничего отвратительного!
Он зажег себе сигару, прекрасную гавану, прямо из Бремена.
Ужасное возмущение!
— Ты куришь?
— Конечно, разве ты этого не знала?
— Нет, мой отец считает курение неприличным, и мне делается дурно от табачного дыма.
Он положил сигару на камин и с огорчением смотрел, как она гасла и рассыпалась в белый как вата пепел.
Вечером он хотел почитать вслух.
Что за книги? Диккенс! Нет, нет, она не выносит английской литературы, не найдется ли чего-нибудь французского? Нет, он ненавидел всё французское.
Жаль!
И он должен был постоянно покидать дом, ездить на балы, ужины и обеды, в театр.
Последнее было для него самым большим мучением, так как он находил комедии в гостиной все-таки интереснее, чем на сцене, где, к тому же, надо было тихо сидеть, не имея возможности взять кого-нибудь за руку или поцеловать.
Лето хотели они прожить в деревне, он намеревался поехать на Мелерское озеро, так как он там вырос, но она не могла жить в этой местности, и они поехали на море. Он любил охоту и рыбную ловлю и владел даже парусной лодкой.
Это были его любимые развлечения, которым он имел обыкновение предаваться летом для восстановления сил после зимы.
В первое воскресенье, после того как они переехали в деревню, он встал в пять часов утра, приготовил корзину с провизией, связал удочки и взял с собою проводника; как прекрасно сидеть в лодке, курить и вытаскивать окуня.
Сияющий возвратился он в полдень домой и поспешил поздороваться с женою, но она оттолкнула его от себя. От него пахло табаком и рыбою. Как может образованный человек находить удовольствие в таком глупом занятии!
А она так долго ждала его с завтраком!
Кошка получила столько рыбы, сколько могла только съесть, а остальное было выброшено вон. После обеда он надеялся, что она опять сделается доброй, и приготовил ей сюрприз. Они пошли в парк и подошли к лодочной пристани. Там стояла красивая лодка и около неё одетый матросом слуга, готовый плыть с господами.
— Ты катаешься? Это твоя лодка?
— Конечно, мое сердце, — ответил он гордо.
— И ты об этом умолчал? Я никогда не позволю тебе кататься! Ты мне должен поклясться, Эрнст, слышишь? Если ты меня любишь!
Перед Эрнстом была альтернатива — или впасть в немилость своей жены, или отказаться от своего любимого удовольствия, — и он обещал.
«Я потерпел неудачу» — думал он про себя; они шли через парк и скучали. Но его жена на послеобеденное время разослала массу приглашений, и явились разные лейтенанты, и референдарии, которые сидели у них на террасе и говорили о театре и музыке. И господин Эрнст должен был ходить кругом, предлагать сигары, зажигать спички, наполнять стаканы пуншем, так что к вечеру устал от этого, как кельнер. Когда он вмешивался в разговор, то получал такой ответ, на который не знал что возразить, так как эти молодые господа за словом в карман не лезли, а он чувствовал себя стесненным в своем собственном доме.
Осенью осуществилась надежда семьи относительно молодой четы. Жена досадовала, сердилась на мужа и на себя.
Но она шнуровалась и выезжала до самой последней возможности. Два последние месяца она была совсем вне себя. Это никогда больше не должно с ней случиться! По вечерам он должен был читать ей вслух французские романы и приводить пару хороших знакомых, чтобы ее развлекать, и дом был постоянно полон гостями.
Наконец ребенок родился. Кормить сама она, конечно, не хотела, так как тогда ей нельзя было бы ходить декольтированной.
Когда она поправилась, она заговорила с мужем о своем желании учиться верховой езде. Он спросил доктора, и тот отсоветовал. На следующий день жена побывала на консультации у одного «профессора», который ей прописал верховую езду. Прописал! слышишь? Тут уж нечего было делать.
Господин Эрнст имел непобедимое отвращение к манежу. Как только туда входишь, тебя сразу обдает запахом пота и аммиака. Сквозь плохо притворенные двери видишь полураздетых женщин в сорочках и панталонах. Ему было ужасно видеть, как здоровый парень из конюхов обхватывал его жену за талию и поправлял её ноги на стремени. И потом все эти кавалеры, которые следили блестящими глазами за движением её тела.
Разврат висел здесь в воздухе, и кто знает, что происходило тут за кулисами, — но врач ведь «предписал это»!
Езди вместе со мной, сказала она ему однажды, когда он говорил о своем неудовольствии. Два раза он ездил — получил ушиб бока, потерял шляпу, должен был терпеть всяческие колкие замечания. Над ним смеялись.
Наконец, жена ему заявила, что уроки верховой езды переносятся на вечер, они будут разучивать кадриль под музыку, он может смотреть на них с хор.
Один раз он пошел туда, но больше этого не делал. В антрактах он должен был играть роль служителя, откупоривать бутылки шампанского, сельтерской и т. д. и т. д.
Итак, он оставался дома с ребенком. Это было счастье, о котором он мечтал!
Он невольно подумал о всех женщинах, которые должны сидеть дома в то время, как их мужья проводят время в кабачках.
Почему не встретил он на своей жизненной дороге такую несчастную женщину, — тогда бы они сидели дома вместе. Беда! Беда!
Кадриль была наконец проведена и закончилась ужином.
Однажды около полуночи кто-то сильно дернул за входной звонок. Господин Эрнст сидел по обыкновению около детской и читал Диккенса. Он вскочил, чтобы отпереть дверь; его жена стояла перед ним, и внизу лестницы он услыхал удаляющиеся шаги. Она чувствовала себя дурно. Он провел ее в комнату; она действительно была очень бледна, с черными кругами под глазами.