Авенир Зак – Утренние поезда (страница 100)

Т е о (тихо). Он сумасшедший.

Н а у м а н. Сумасшедший?! Нет, я совсем не сумасшедший. Этот мальчик назвал меня… господин Науман… Но разве вы сами не видите, что я не Науман? Вы не узнаете меня? Не узнаете?! А я так похож… Ну? Не узнаете? Я — Фридрих Барбаросса. Ученик Дитер Раубах, что ты знаешь обо мне?

Д и т е р. Господин Науман…

Н а у м а н. Говорю тебе — я не Науман, я Фридрих Барбаросса! Я жду ответа, ученик Раубах!

Д и т е р. Фридрих Первый Гогенштауфен, прозванный за рыжую бороду Барбароссой, родился в 1152 году…

Н а у м а н. Да, Раубах, почти восемьсот лет назад. Продолжай, продолжай.

Д и т е р. Фридрих Барбаросса спит каменным сном в горе Кифгайзер и ждет, когда ворон известит его, что Германия в опасности.

Н а у м а н. Правильно, Раубах! И тогда он проснется, разбудит своих воинов и спасет Германию! Что вы едите? Дайте мне. Я не ел уже несколько дней.

Т е о (насмешливо). Вы хотели сказать — восемьсот лет?

Н а у м а н. Да, конечно, восемьсот. Ты прав… Я очень хочу есть. Очень.

Р е й н г о л ь д. Садитесь, ваше величество. Тео, открой ему банку.

Н а у м а н. Только вы, пожалуйста, никому не говорите, что я здесь. Я скрываюсь в соседнем подвале… Там есть ниша, заставленная старыми бочками. У меня хороший матрац и мягкая перина… А еда кончилась… Я не помню, когда я ел в последний раз.

Тео протягивает Науману банку с консервами.

(Ест.) Как же ты не узнал меня, Раубах?! Я так любил тебя. Такого ученика, как ты, у меня не было за все тридцать семь лет моей педагогической деятельности… А ты знаешь, Раубах, что все мальчики из твоего класса погибли?

Д и т е р. Знаю.

Н а у м а н. Это я виноват, что они погибли.

Д и т е р. Вы? Почему… вы?

Н а у м а н. Я был плохим историком. Историк должен не только знать, что было… но обязан предвидеть… (Осматриваясь по сторонам). Но ведь я… Я предвидел! Я знал. Я все знал наперед. Я знал, что это кончится катастрофой. Но я скрыл это от всех. И твои товарищи погибли. Они верили мне, но я не сказал им правду. Сперва я не мог решиться, я боялся… я хотел жить… А потом… правда куда-то ускользнула… исчезла. И мне стало легко жить. Меня уважали, награждали… А потом вдруг я нашел ее… несколько дней назад… Там, в нише, за бочками… Я спал каменным сном… почти восемьсот лет… у меня все затекло, Раубах…

Г е л ь м у т. Возьми у него гранату, Дитер.

Н а у м а н. Гранату я вам не отдам. Вы дети, а граната — это не игрушка. Граната — это смерть… А ты, Дитер, должен жить… Ты умный, одаренный мальчик, у тебя прекрасная голова, и ты когда-нибудь составишь славу Германии. (Испуганно.) А эти… они хотят тебя уничтожить? Ты у них в плену. Я спасу тебя. (Вскакивает, заносит над головой руки с гранатой.) Отпустите его! Развяжите ему руки!

Д и т е р. Господин Науман, я свободен, мои руки не связаны.

Н а у м а н (показывая на Андрея). А он? Почему он связан?

Г е л ь м у т. Утихомирь старика, Тео.

Н а у м а н. Отпустите его! Развяжите ему руки!

Тео быстрым движением связывает руки Науману. Тот испуганно смотрит на Гельмута.

(Дитеру.) Скажи ему, что я ни в чем не виноват. Я честно служил фюреру. Я воспитывал своих мальчиков как воинов великой Германии… Я был удостоен высшего отличия. И мои мальчики пали смертью храбрых, как герои. Скажи ему!

Г е л ь м у т. Тебя никто не трогает, убирайся отсюда вон, старый болван!

Н а у м а н. Куда? Отсюда нет выхода, мальчик. А мои воины спят в горе Кифгайзер каменным сном, и я не смог их разбудить.

Т е о. Пойдемте отсюда, папаша.

Г е л ь м у т (Дитеру). Ты останешься с русским.

Г е л ь м у т,  Т е о,  Р е й н г о л ь д  и  Н а у м а н  уходят.

Д и т е р. Он всегда был молчаливым человеком, учитель Науман. Но когда он начинал говорить, мы прислушивались к каждому его слову. А он, оказывается, не верил в то, что говорил. Он боялся?! Я верил ему больше, чем отцу, я бегал к нему домой. И не только я… все наши ребята… Он вдохновлял нас даже в самые трудные минуты. И после Сталинграда… Когда мы собирались у него, он говорил так, что каждый из нас был готов умереть… отдать свою жизнь Германии. И они, ребята из моего класса, они отдали свои жизни. Он их послал. А сам… Какую правду он забыл? Почему он ее забыл?

А н д р е й. Потому что боялся своего… Гельмута.

Д и т е р. Господин Науман боялся?! Этот старик, который ходил с высоко поднятой головой и которому первым кланялся сам господин директор? Нет, он не боялся. Он верил. Я помню его глаза, когда он говорил. Он верил в каждое свое слово. Неужели он лгал? Да, да… ходили слухи, что его сын был коммунистом и он выгнал его из дому, отрекся от него.

А н д р е й. Что ты рассуждаешь о сумасшедшем старике, когда ты сам… сумасшедший!

Д и т е р. Почему… сумасшедший?

А н д р е й. Он забыл правду, а ты знаешь ее!

Д и т е р. Я… знаю?

А н д р е й. Да, знаешь! И готовишься к преступлению, вместо того чтобы спасти…

Д и т е р. Тебя?

А н д р е й. Нет, всех, кто наверху, — раненых, женщин, врачей.

Д и т е р. Я не могу их спасти. Что я могу сделать… один?

А н д р е й. Я сделаю. Но ты должен развязать мне руки.

Д и т е р. Нет, нет…

А н д р е й. Трус. Ты просто трус. Слушай, Дитер, ты же не Гельмут. Ты же не сможешь жить после этого… ты не сможешь смотреть никому в глаза…

Д и т е р. Да… не смогу… Но ты же знаешь Гельмута… Он убьет меня. Хорошо… пусть лучше убьет… (Развязывает руки Андрею.)

А н д р е й. Быстрее. Они сейчас вернутся.

Д и т е р. Гельмут убьет меня… убьет.

А н д р е й. Не бойся, Дитер!

Д и т е р (развязывая ноги Андрея). Господи, что я делаю.

А н д р е й. Живее… поторопись!

Д и т е р. Они идут! Чего ты ждешь? Беги!

А н д р е й. Дитер, держись так, как будто ничего не произошло. Я связан. Ты понял меня? Я связан. Понял?

Входят  Г е л ь м у т,  Т е о  и  Р е й н г о л ь д, укладывают ящики.

Г е л ь м у т. Сходите еще раз и хватит.

Р е й н г о л ь д,  Т е о  и  Д и т е р  уходят.

Ну что, русский, не повезло тебе? Зачем только ты полез в этот подвал? Ты, конечно, не подозревал, что тебя здесь ожидает. Что поделаешь… война.

А н д р е й. Война… Но она кончается. И кончается нашей победой.

Г е л ь м у т. Может быть, ты и прав. Но тебе-то что от этого? Твоя судьба все равно не изменится. Что для тебя победа, которую ты не увидишь?

А н д р е й. Я ее вижу.

Г е л ь м у т. Видишь?

А н д р е й. И ты ее видишь. Поэтому ты взбесился и от ненависти готов на все. Но ты рано торжествуешь.

Г е л ь м у т. Ты еще на что-то надеешься?

А н д р е й. А ты?

Г е л ь м у т. Что — я?