Ава Райд – Волчица и Охотник (страница 8)
Отвращение цепляет меня рыболовным крючком, переплетаясь с чем-то худшим, скрытым глубже. Я помню одну из самых жестоких и хитроумных шуток Котолин. Тогда мы обе были девчонками – это случилось немногим позже того, как мою мать забрали, – и Котолин пригласила меня в игру. Моё сердце забилось чаще от её приглашения, жаждая даже маловероятной возможности дружбы.
Котолин велела мне спрятаться где-нибудь в лесу, а она будет меня искать. Я улеглась в зарослях папоротника, выкопала в грязи небольшую ямку для подбородка. Я всё ждала и ждала, пока клочья неба, видневшиеся между ветвями терновника и качающимися ветвями ивы, не стали тёмно-синими. Холод сумерек окутал меня вторым плащом, и вдруг тени деревьев стали похожи на разинутые пасти, а терновник, обнимавший меня, из колыбели превратился в клетку. Я выбежала из своего укрытия, и шипы цеплялись за мою одежду. Плача и спотыкаясь, я бросилась в Кехси.
Вираг была сбита с толку моими слезами.
– Почему ты просто не вышла?
Я беспомощно моргнула, глянула на Котолин, слишком потрясённая, чтобы произнести хоть слово.
Она посмотрела на меня лукаво-бесхитростно.
– Я тебя везде искала. Так и не смогла найти.
Лишь позже я поняла, почему эта уловка была такой безупречной. Она не оставила никаких доказательств своих недобрых намерений, никакой раны, на которую я могла бы указать и сказать: «Видите, она сделала мне больно!» И если бы я попыталась выразить свою боль вслух, все сочли бы меня болтающим попусту ребёнком. В самом деле, почему я не вышла? Ведь все знают, что лес опасен по ночам.
Смотреть, как Пехти умирает рядом со мной, похоже на ожидание Котолин в лесу. Меня ранит моё собственное отвращение и ужас, моя неуместная жалость и чувство вины – ничего больше. Я ненавижу капитана за то, что он связал меня с моей собственной беспомощностью. Ненавижу его так сильно, что в груди разливается жар, яростный, сбивающий дыхание.
И вдруг моя лошадь останавливается. Держится рядом с вороным жеребцом Имре, прижимая уши к голове цвета слоновой кости.
– Слышали? – спрашивает Имре. Его бледные ресницы усеяны крошечными ледяными жемчужинами. Вдалеке – так далеко, что едва можно услышать, – раздаётся неспешный размеренный шорох.
– Это Пехти, – отвечает Фёрко, направляя своего коня так, чтобы остановиться сбоку от меня. – Чудовища в лесу слышат его стоны за много миль. Это выманивает их из логова и…
Капитан разворачивается к нам, положив ладонь на рукоять топора. В его тёмных кудрях виднеется капелька белизны, диадема из инея.
– Тихо, – резко говорит он, но кадык у него чуть подёргивается.
Пехти, прижавшись ко мне, замирает. Мы не произносим ни слова, когда шелест приближается. Ещё ближе. Бёдрами я чувствую, как вздымается и опадает грудь моей кобылы. Имре уже достал свой топор, а Фёрко – свой лук. Мы держимся рядом, единая масса огромной человеческой добычи.
Туман выплёвывает что-то на тропу перед нами. Все четыре лошади с безумным ржанием встают на дыбы, и Пехти соскальзывает со спины моей кобылы, увлекая меня за собой. Тяжело падаю спиной на твёрдую холодную землю, слишком потрясённая, чтобы даже вскрикнуть.
– Стоять! – рявкает капитан.
– Это курица, – говорит Имре.
В самом деле, появляется одна-единственная птица – клюёт что-то на тропе, не замечая хаос, который только что создала. Её перья блестят, как полированный обсидиан. Даже клюв и гребешок у неё чёрные.
Не могу удержаться – смеюсь. Хохочу так сильно, что на глазах выступают слёзы, хотя моя кобыла беспокойно кружит по тропе, укоризненно фыркая. Имре тоже смеётся, и звук его смеха изгоняет остатки страха из моего сердца, растапливает лёд в животе. Капитан смотрит на меня так, словно у меня выросли семь голов.
– Вот и всё, что ты можешь? – спрашивает Имре у леса, как только стихает истерика. – Чёрная курица?
Мёртвые деревья что-то неразборчиво шепчут в ответ. Капитан спрыгивает с коня – его сапоги стучат о землю. Приподнимаюсь на локтях, и к горлу снова подступает комок паники.
Но капитан ко мне не подходит. Становится на колени рядом с Пехти, стягивает перчатку, прижимает два пальца к горлу Охотника. От нежности этого касания у меня перехватывает дыхание, и мне приходится напомнить себе об увиденном: блеск его топора в темноте, быструю уверенность его движений, когда он соединил наши с Пехти запястья.
Капитан поднимает голову. Чёрный глаз подёрнулся пеленой, словно озеро в беззвёздную ночь.
– Он мёртв.
Больше никакого смеха.
По пути мы встречаем ещё трёх кур. Туман начинает рассеиваться, и лес вокруг нас редеет. По мере того как мы продвигаемся вперёд, деревья уступают место травянистой равнине, а туман прорезают чёрные лоскуты ночного неба. Глазурь инея тает на наших руках и лицах. Когда я впервые вижу озеро, то едва удерживаюсь от того, чтобы не спрыгнуть с лошади и не рвануть к нему, так я благодарна, что выбралась из леса.
Чёрное Озеро простирается до самого горизонта; клочья тумана парят над водой, словно пар, вырвавшийся из горшка. Под покровом тумана оно мрачно блестит в свете белёсой луны, а его поверхность испещрена отражениями звёзд. Словно озеро ночи, и я готова поверить, что если опущу руку в воду, то вытащу звезду, яркую, как драгоценный камень.
– Красивое, – шепчет Имре. Фёрко опускается на колени, шепча молитвы на древнем наречии. Его глаза закрыты, и ветер обдувает его полное благоговения лицо.
– Здесь должно быть безопасно для лагеря, – говорит капитан, равнодушный к увиденному.
В любом случае я и не жду от него восторга, но могу сказать, что судьба Пехти ослабляет его облегчение. После того как Пехти умер, капитан положил ладонь ему на лицо и осторожно закрыл глаза. Выпрямил ему ноги, сведя лодыжки, и положил здоровую руку на грудь, словно тот неловко задремал. Поза была слишком скованной для настоящего сна, нарочито благочестивой, как и сам капитан. При виде этого меня наполнила глубокая горечь – я ведь знаю, что у меня не будет такой церемонии. Некому будет закрыть мои незрячие глаза или побеспокоиться о положении моих рук и ног. Если моё тело вообще переживёт мою смерть – ведь никто в Кехси не знает, что король делает со своими волчицами. Только что ни одна из них не вернулась.
Потом капитан соединил ладони, прошептал молитву, и тело Пехти охватили пламя и дым.
Теперь я наблюдаю, как капитан слезает с коня и опускается на колени перед Чёрным Озером. Стягивает перчатки и опускает ладони в воду. Его раскаяние колет меня, точно шип. Будет ли капитан мрачен после моей смерти? Очень сомневаюсь. Думаю, среди Охотников гибель волчицы вызывает большое ликование.
Имре дёргает за конец верёвки, обвившей мои запястья, и ведёт к разворачивающемуся лагерю. Уже готов костёр из промёрзших поленьев и чугунный котелок, проржавевший по краям. Нам придётся вскипятить воду, прежде чем мы сможем её пить. Чёрное Озеро немного солёное, словно Иштен вырезал дыру в почве, а потом влил в неё океан, чтобы создать для Ригорзага своё собственное крошечное море, замкнутое в границах земли. За озером лежит Малая Степь – неровная, испещрённая солончаками и редкими участками болот, растекающихся вдоль притоков, которые прорезают землю, словно трещины – зеркало. Она отмечает западную границу Форкошвара – региона, в котором находится Кехси, который создал король Иштван, когда нарезал древние территории племён на аккуратные новые участки и поставил во главе каждого по самодовольному графу.
Капитан зажигает на берегу огонь, и Имре подвешивает котелок. Он варит жёсткую дичь и овощи для рагу. От запаха лука у меня режет в глазах, но желудок ноет. Учитывая, какой жёсткий темп задал капитан, я вообще не ела с тех пор, как покинула Кехси.
Разделять трапезу с Охотниками кажется немыслимым. Я не желаю признавать, что между нами есть что-то общее – даже что-то столь мелкое и глупое, как любовь к этому рагу. Это такая же постная пища, как та, что мы едим в Кехси, добывая её в разгар зимы, когда наши запасы почти иссякают. Она напоминает мне о доме, а я не хочу, чтобы Охотники отравляли мои воспоминания. Монета, мамина коса и волчий плащ Котолин – вот и всё, что у меня осталось.
Но я проголодалась. Каждый кусочек рагу кажется предательским, и я внезапно со злобой вспоминаю Котолин.
Истинная волчица отказалась бы от рагу. Она скорее позволила бы себе умереть с голоду, чем любезничать с Охотниками.
Облегчение оттого, что я выбралась из леса, омрачается осознанием, что мы всё ближе к Кирай Секу. Всё ближе к моему концу. В голове у меня лишь смутные его очертания, в сердце вонзён ледяной коготь страха, а на языке – вкус крови. Я бы предпочла знать, как именно умру, чем в ходе всего путешествия задаваться вопросом, наступит ли моя смерть от клинка или от огня.
– Как думаете, что вас ждёт, когда доберёмся до Кирай Сека? – осторожно спрашиваю я. – Личная благодарность от короля? Праздник в вашу честь?
Имре фыркает:
– Я надеюсь просто, что кто-нибудь из других солдат не украл мою койку.
– Это твоя первая миссия как Охотника?