Ава Райд – Волчица и Охотник (страница 4)

Лишь самые преданные и набожные юноши расстаются не только с волосами. Глаз, ухо, розовый кончик языка. Мизинцы или кончики носов. К тому времени, когда они становятся мужчинами, у многих из них отсутствуют небольшие кусочки плоти.

Каждый мускул моего тела напряжён, свёрнут, как холодная готовая к броску змея, под грузом тысячи непринятых решений. Я могла бы сбежать. Могла бы закричать. Могла бы, заикаясь, выдать Охотникам правду.

Но я представляю, что случится, если я так поступлю: их топоры пронесутся сквозь толпу, рассекая плоть, как ножницы – шёлк, дробя кости до самой сердцевины. Кровь окрасит наши волчьи плащи в алый. Помню, мама уходила молча, и в её глазах не стояли слёзы.

Касаюсь её косы, спрятанной в левом кармане штанов, и золотой монеты – в правом. Мне едва хватило времени, чтобы достать их, прежде чем Котолин поменялась со мной плащами.

Одноглазый Охотник наклоняется к своему соратнику. Я с трудом слышу слова, которые он произносит, – кажется, что-то вроде:

– Приведи её.

– Иген, копитанъя.

Несмотря на то, что я пытаюсь храбриться, сердце бешено колотится. Я склоняюсь ближе к Вираг, говорю тихим яростным шёпотом:

– Это не сработает. Они поймут, что я – не видящая. А потом вернутся за Котолин… или что похуже.

– Путь до столицы занимает в лучшем случае полмесяца, – отвечает Вираг со странной безмятежностью. – Достаточно времени, чтобы видения изменились.

Её слова хлещут сильнее, чем тысяча ударов плетью. Я хочу спросить, почему она вообще согласилась воспитывать меня, после того как маму забрали, – неужели лишь для того, чтобы при первой же возможности использовать меня как щит перед Охотниками. Но я не могу сказать ничего из этого – приближается Охотник. И в тот миг я с ужасом понимаю, что, возможно, уже ответила на свой вопрос: меня выращивали как гуся на убой, просто на тот случай, если этот момент однажды наступит.

Охотник останавливает коня в паре дюймов от меня. Его взгляд скользит по мне небрежно, словно я – скот, выставленный на продажу.

– Это и есть молодая видящая?

– Да, – отвечает Вираг. – Двадцати пяти лет от роду и уже вполовину так же искусна, как я сама.

Щёки у меня вспыхивают. Охотник оглядывается на своего капитана, и тот коротко кивает. Конечно же, он не попросит Вираг доказать – только дурак может пытаться обмануть Охотников. И тогда он говорит:

– Дайте ей коня.

Вираг обращается к ближайшей девушке – юной целительнице по имени Анико – и отдаёт ей тихий приказ. Анико проскальзывает сквозь толпу жителей и исчезает. Минуту спустя она возвращается, ведя под уздцы белую кобылу.

Охотник спешивается. Из поясной сумки он извлекает короткую верёвку. Не сразу, но я понимаю, что он собирается связать мне руки.

«У мамы тоже были связаны руки, когда её забрали?» Никак не могу вспомнить. Я дрожу, словно деревце в зимнюю бурю.

Охотник чуть наклоняется, пока связывает меня, и я поражаюсь, как молодо он выглядит – даже моложе меня самой. Ему не больше двадцати, а король уже сделал из него чудовище.

Закончив, он забирает поводья кобылы у Анико и подводит лошадь ко мне. Очевидно, я должна взобраться в седло, но руки у меня связаны, а колени дрожат, едва удерживая мой вес.

– Ну же, в седло, – говорит капитан, чувствуя мою нерешительность.

Скольжу взглядом по поляне, пока наконец не встречаюсь с ним взглядом. Его единственный глаз – чёрный, холодный, как ночь новолуния.

Я ошеломлена, как быстро страх покидает меня, оставив после себя только отвращение. Ненавижу его так сильно, что даже дыхание перехватывает. Ненавижу его больше, чем Котолин, больше, чем Вираг, больше даже, чем смутный образ Охотника, тёмную фигуру из худших моих кошмаров. Хотя я знаю, что лет ему недостаточно, что он не мог совершить этого, я ненавижу его за то, что он забрал у меня мать.

Никто из селян не шелохнулся, когда я неуклюже взбираюсь на спину кобылы, дрожа так, словно меня саму охватило видение. Я не могу не смотреть в толпу, не искать заплаканные глаза или скорбно сложенные губы, но вижу лишь их бесстрастные маски, бледные и пустые. Одна только Борока выглядит так, словно вот-вот расплачется, но её ладонь прижата к губам, а ногти прорезали на щеке кровавые полумесяцы.

Я давно уже не ждала от них любви, но мне всё равно стало больно от того, с какой лёгкостью они отдавали меня. Я – хорошая охотница, одна из лучших в деревне, пусть я и не умею ковать себе наконечники для стрел. Годами я выполняла для Вираг тяжёлую работу, пусть даже всё время бормотала проклятия. Я убила и освежевала половину дичи на их пиршественных столах.

Но ничто из этого не имеет значения. Не обладая ни каплей магии, единственное, на что я гожусь, – это стать жертвой.

Теперь я сижу на спине кобылы, сжимая поводья онемевшими пальцами. Жофия неохотно заплела несколько прядей моих волос в дюжину тонких причудливых косиц, тонких, как рыбьи кости, а остальные струятся по спине, свежевыкрашенные в белый. Волчий плащ наброшен на плечи, и я помню каждое из тех мгновений, когда мечтала иметь свой собственный. Такое ощущение, что Иштен играет со мной самую жестокую свою шутку.

– Поехали, – резко произносит капитан.

На этом и закончился их визит. Они приходят, забирают и уходят. Наше селение заплатило дань – жестокую, человеческую дань, – и это всё, чего хотят Охотники. Холодная краткость всего этого заставляет меня ненавидеть их ещё сильнее.

Моя лошадь бежит вперёд, чтобы присоединиться к Охотникам, стоящим на краю леса. Их длинные тени омывают наше селение, словно тёмная вода. Когда я приближаюсь, то слышу шелест листвы, шёпот ветра, словно зовущий меня по имени. Скорее всего, у меня просто разыгралось воображение, ведь я надеялась хотя бы на единственное слово прощания. Деревья действительно говорят, но на языке, который все мы давно перестали понимать, – на языке, который даже старше древнерийарского.

Встречаю безжалостный взгляд капитана. Я не оглядываюсь, когда моя лошадь пересекает порог Кехси и Эзер Сема, но деревья смыкаются за мной, сплетаясь в кружево тонких ветвей и колючих зарослей, словно лес поглотил меня целиком.

Глава вторая

Мне никогда не доводилось оказываться в лесу ночью. Как только солнце садится, мы не отходим далеко от границ Кехси, где деревья зелены летом и сбрасывают листву осенью. И, разумеется, мы не забредаем в истинный лес – чащобу за кромкой знакомого леса, клокочущую, тёмную. Здесь деревья не подчиняются законам богов, повелевающим меняться с каждым сезоном или расти вверх, протягивая к небу изящные ветви. Мы проезжаем мимо деревьев в их полном весеннем наряде, с пышной листвой и тонкими белыми цветами, а потом – мимо гниющих мёртвых деревьев, почерневших до самых корней, словно их поразила мстительная молния. Мы проезжаем мимо деревьев, обвивающих друг друга, словно два древесных любовника, заключивших друг друга в вечные объятия. А потом – мимо тех, чьи ветви гнутся к земле, словно их тянет не к небу, а к глубинам Подземного Мира.

Я даже не думаю бояться леса – страх перед Охотниками поглощает меня. И хотя я не пытаюсь запомнить их по именам, всё же быстро запоминаю. Молодой светловолосый Охотник, связавший меня, – Имре, крепкий мужчина постарше с луком и колчаном на боку – Фёрко, а угрюмый Охотник за моей спиной – Пехти. Всякий раз, как я осмеливаюсь посмотреть через плечо, я вижу, как Пехти буравит меня взглядом, наверняка желая разрубить мне спину своим топором. Наконец я вообще перестаю оборачиваться.

– И когда же ты собираешься очаровать нас своей магией, волчица? – спрашивает Имре, когда мы проезжаем мимо рощицы, где растут деревья с мясистыми зловонными плодами, цветом похожими на мутную речную воду.

Я напрягаюсь. «Волчица» – одно из многочисленных прозвищ, которыми нас наделили, но мне его выносить тяжелее других. В конце концов, я не наделена магией, и я не сделала ничего, чтобы заслужить этот плащ, который сейчас лживо висит у меня на плечах.

– Я не выбираю, когда меня посещают видения, – отвечаю я, надеясь, что он не замечает, как от лжи у меня вспыхивает лицо.

– Немного в этом пользы. Разве вас не обучают, как вызывать видения?

Его небрежный тон пугает меня даже больше, чем свирепое молчание Пехти. Разговор между хищником и добычей не должен быть лёгким.

– Этому нельзя научить.

– А-а. – Голубые глаза Имре блеснули. – Так же, как нас в Священном Ордене Охотников не учат страстно ненавидеть всех язычников. Ненависть у нас в крови.

Я крепче стискиваю поводья, и что-то внутри меня сжимается.

– Стало быть, ты меня ненавидишь.

– Конечно, – отвечает Имре. – Но в отличие от того олуха, который едет сбоку от тебя, или простака за твоей спиной, я уж лучше проведу время за разговорами, чем буду просто пялиться в темноту в ожидании смерти.

– Возможно, остальные предпочли бы умереть в тишине, – бормочет Фёрко.

– Охотники не боятся смерти, – серьёзно замечает Пехти. – Принцепатрий приветствует нас, даруя вечную славу.

– Только если погибнешь с честью. А я лично собираюсь сбежать с криками, как только увижу пару глаз во тьме.

– Не смешно, – рычит Пехти, пуская своего коня в галоп, чтобы одарить Имре стальным взглядом.

– Не волнуйся, Пехти. Я просто дразнюсь. Обещаю, я буду защищать тебя, когда явятся чудовища.