Ава Хоуп – Тринадцать (страница 14)
– Так и почему ты решил меня отвлечь? Нам уже пора?
– Пять часов.
– Пять часов? – Меж ее бровей появляется складка.
– Время пить чай.
Она все еще непонимающе смотрит на меня.
– У моей мамы был свой книжный клуб. Каждую пятницу они собирались здесь ровно в пять часов вечера и, как и положено англичанам, обсуждали книгу недели за чашечкой чая. Все уже в сборе. Мы ждем только тебя.
– Книжный… клуб? – Ее глаза загораются, как яркие светодиоды.
Киваю.
– Но… ведь… я не подготовилась! – Она вдруг подскакивает на ноги и начинает надевать конверсы. – Как же я буду участвовать в дискуссии, если не читала книгу? Почему ты не сказал мне заранее? – К концу пламенной речи ее голос срывается.
Вновь поджимаю губы, чтобы не начать улыбаться.
– Как я должен был сказать тебе заранее, если ты стала моей девушкой позавчера?
Лив открывает рот и закрывает. Несколько раз подряд. Затем с ее губ срывается отчаянный стон, и она тут же прикрывает веки.
– Ты наверняка читала эту книгу, – пытаюсь спасти положение я.
– А что за книга на повестке дня?
– Эм-м-м-м…
– Ты не знаешь какая? – практически кричит она. – Остин!
Я смеюсь, и Лив берет подушку из кресла и бросает ею в меня.
– Это не смешно! – скулит она, пока я продолжаю смеяться.
– Сейчас сама все разузнаешь, – с улыбкой произношу. – Тебе понравится.
В ее взгляде читается волнение. Она набирает полные легкие воздуха, а затем делает шаг ко мне.
– Ты… сказал мне, что у нас еще будет время побыть вдвоем, но… вместо свидания мы сейчас будем пить чай с книжным клубом? – интересуется она, пока ее зрачки бегают по моему лицу.
– Это плохо? – Мой голос звучит хрипло.
– Нет, – шепчет она. – Это очень хорошо. Спасибо за это.
Я тянусь к ней и убираю за ухо прядь волос. На этот раз она не вздрагивает, просто тяжело сглатывает, не сводя с меня взгляда.
– Всегда пожалуйста, Мышонок, – шепчу я, глядя на ее идеальную фарфоровую кожу и соблазнительные губы.
Этот момент, когда мы стоим посреди книжных стеллажей так близко друг к другу, кажется мне интимнее всех тех, которые были у меня раньше. И я вдруг ловлю себя на мысли, что при других обстоятельствах я, возможно, даже мог бы стать ее настоящим парнем, а не фальшивым. Но… при других обстоятельствах. Никак иначе.
– Пойдем?
Она делает глубокий вдох и шумно выдыхает, после чего, вложив свою ладонь в мою, уверенно произносит:
– Пойдем!
Глава 10
Eric Lee – Same Dirt Road
Оливия
Для середины марта сегодня тепло. Даже слишком. На ясном небе крупным пятном сверкает яркое солнце, лучи которого падают прямо на страницу «Грозового перевала», который я держу в руках. В пятницу я нашла его на полках многочисленных стеллажей магазинчика и сейчас бережно открываю роман по тем закладкам, что вложила мама Остина.
– «Грозовой перевал»? – раздается рядом со мной знакомый голос.
Я вскидываю голову и жмурюсь от солнечного лучика. Приставив ладонь к глазам, наконец могу рассмотреть Остина. Его светлые волосы слегка взъерошены, а на губах – та самая милейшая улыбка с ямочками.
– Именно он, – шумно выдыхаю я. – В очередной раз пытаюсь понять, в чем его феномен.
Остин бросает свою куртку вниз и устраивается на ней рядом со мной на лужайке. Он упирается локтями в свои колени и фыркает.
– Что? – Я закатываю глаза.
– То есть тебе не нравится этот роман Эмили Бронте?
– Нет. Совсем нет, – морщусь я. – Да и какой же это любовный роман? Их любовь… извращенная.
– Но все же… любовь, – пожимает плечами Остин.
– Скорее, одержимость. Хитклифф – главный антагонист «Грозового перевала». Зачем вообще писать роман, главный герой которого и есть антагонист? Как же героиня сможет ему противостоять? Да и вообще, это произведение нагоняет лишь тоску. От каждой строчки веет холодом. А его отношения к Кэтрин – один сплошной абьюз!
Остин смеется.
– Прости. – Я прикусываю губу и отвожу взгляд. – Обычно я более… сдержанна.
– Не извиняйся. Но ты не подумала о том, что Хитклифф просто обезумел от своей любви к Кэтрин?
– Даже если так, он псих, – выдыхаю я.
Он снова издает смешок.
– Ты слишком категорична. Думаю, Эмили Бронте просто хотела донести до читателей, что страсть способна лишить рассудка. И ничего больше.
– Но ведь страсть – это вовсе не любовь, – хмурюсь я.
– Или все же любовь? Ведь даже после смерти Кэтрин Хитклифф жил лишь мыслью о мести за нее.
– Это одержимость.
– Или любовь? – улыбается Остин.
Закатываю глаза.
– С тобой невозможно устраивать дебаты!
– Ты же понимаешь, что каждый из нас видит в этом романе только то, что хочет именно он. И именно подобные противоречивые мнения и есть феномен этого романа.
– Для спортсмена ты слишком умный, – выдыхаю я, и Остин коротко смеется.
– Сочту за комплимент.
Он пристально смотрит на меня своими ярчайшими голубыми глазами, и я вдруг чувствую смущение рядом с ним. Еще два дня назад меня действительно раздражала мысль, что мне придется притворяться его девушкой, а сейчас… я волнуюсь рядом с ним.
– Если ты не любишь этот роман, то почему взяла с полки именно его? – спрашивает Остин.
– В нем было больше всего закладок. – Я прикусываю губу, а затем тихо произношу, опустив взгляд: – И мне просто стало интересно, что насчет этой книги думала твоя мама.
– Мою сестру зовут Кэтрин, ответишь сама на этот вопрос? – с улыбкой говорит Остин, и я ошарашенно приоткрываю рот. – Она любила этот роман. Мы с ней часто не сходились во мнениях по поводу классики. Каждую неделю выбирали книгу, а затем устраивали обсуждения. Я любил спорить и пытался доказать маме, что моя точка зрения является верной, но… Моя мама была не из тех, кто любил спорить. Она с улыбкой говорила о своих впечатлениях и никогда не навязывала их кому-то. Это обескураживало, особенно когда я был крайне с ней не согласен… – Он ненадолго замолкает. – Жаль, что она не сможет рассказать тебе, почему так любила эту книгу.
Тяжело сглатываю.
– И мне жаль, – тихо произношу, глядя ему в глаза. Хочется спросить, что с ней произошло. Попытаться что-то сказать… Вот только сложно подобрать слова скорбящему человеку. – А есть книги, которые и ты, и она любили вместе?
Он улыбается.
– «Тысячеликий герой».