Ау Каеши – Фарш (страница 2)

Возвращаюсь домой в старенькую квартирку на пятом этаже. Крохотная однушка на пятом этаже, в здании с треснутым фундаментом. Жильцы в основном пожилые, глуховатые, тихие, равнодушные. Я очень ценю это, именно поэтому не переезжаю, не смотря на аварийное состояние дома. Терпеть не могу все эти соседские общения, чаты, детские крики под окнами и музыку.

Оставляю обувь у входа, кидаю пальто на бабушкин трельяж, который она оставила мне как наследство, и прохожу на кухню. Холодильник приветствует меня гудением. Сразу завариваю чай, попутно складываю в морозилку контейнеры с фаршем. Нам выдают на работе остатки, как компенсация за морально-тяжелый труд. Уж не знаю, что в нем такого тяжелого, но от мяса не отказываюсь. Им завален уже весь холодильник, что-то даже начинает портиться. Все мысли только о том, чтобы кормить, а не есть. Ведь никто этого не сделает, кроме меня. Никто не видит того, что вижу я, что слышу я. Никогда не слышали.

Мать считала меня странным, говорила, что я одержим техникой, что мне нужно лечиться. Хотя сама-то очень уж любила разговаривать со стиральной машиной или утюгом. Ругалась на них: «Плохо стирает, плохо гладит». Смотря на то, как она бьет ногой по стиральной машине, я думал, как бы ей помочь? Как вылечить? Не матери, конечно, а машине. Я стал пробовать разговаривать с техникой. Сначала, слышал лишь жужжание или скрипы, а затем в этом пустом металлическом грохоте стали четко различаться слоги, интонация, переживания, а затем стали понятны целые слова. Вскоре, по свисту чайника я мог понять, какое у него сегодня настроение, вкусный ли получится чай, когда его пора помыть от накипи. Стиральная машина всегда жаловалась на накипь, утюг на усталость, телевизор на перегрев. С телефоном я обожал обсуждать новости, и для этого совсем не нужно было по нему кому-то звонить. Он знал так много, все сплетни, в мельчайших подробностях: кто с кем встречается, кто умер, кто родился, кто спился.

Вся техника для меня стала понятнее и живее, чем любой из людей. Каждый механизм мой друг, товарищ, сосед. С ними легко находить общий язык, они не врут, не льстят, не предают. Конечно, тоже иногда обижаются, у каждой машины свой характер и интересы, но это не сравнится с людскими обидами на любую мелочь. Техника логична, и, как бы странно это не звучало – человечна. Всем этим приборам не нужны деньги, им все равно как я выгляжу, они видят только мое доброе и большое сердце, а не больное дряхлое тело, как люди. Ни одна машина никогда не смеялась над моими большими очками, ни один прибор не издевался над моими интересами и увлечениями. В отличии от людей.

Когда-то я пытался завести девушку. Человеческую. Но это всегда заканчивалось плохо. Честно признаться, никто из них мне никогда не нравится, чисто визуально. По сравнению с моей мясорубкой они все страшненькие, да еще и крайне тупые и жадные. Я никогда не знал, о чем с ними разговаривать. О платьях, да помадах, борщах и детях? Бред. А вот с мясорубкой я сразу нашел миллион тем для разговоров. Она прекрасный слушатель, ей все интересно. У нас с ней много общего, например, она тоже любит книги о восстании машин и о робототехнике. Часто вспоминаю наше первое свидание после работы. Я целый час ей пересказывал «Трансформеров», а она слушала, не перебивая. Тогда же, в тот вечер, она мне и рассказала, что ее дико тошнит от говядины и свинины, что она хочет попробовать нечто другое.

Первым делом я принес курицу, ее легче всего достать, но мясорубка не оценила. Сказала: «Пресное». И тогда я отдал ей мышку, что поймал охранник. Стальной корпус аж трясло от удовольствия, пока ножи перемалывали эту мышь. Трясло и меня. От восхищения и радости. Никогда не думал, что смогу ощутить счастье от того, что забочусь о ком-то. В тот день стало ясно – это любовь.

Стою на своей кухне, что никак не изменилась с тех самых дней, когда я был ребенком. Все те же советские обои с выцветшими цветочками, пожелтевший от масла потолок, старые шкафчики с вздутой пленкой. Пол слегка липкий, не знаю от чего, а из стекол дует холодный осенний воздух. Раньше мама заклеивала их лентой, сейчас же ее нет, а я не хочу этим заниматься. Та же плита, тот же холодильник. И мамин чайник все еще со мной, но он давно замолчал. Обиделся, когда я сказал, что другой чайник, с работы, закипает за минуту, а не за десять. Я пытался его задобрить: кидал внутрь кусочек сахара, мыл его до блеска, ни один раз извинялся, но ничего не сработало. Не знаю, что еще ему предложить. Да и, если честно, не хочу. Обижаться на такие пустяки тоже странно, особенно для него. В детстве я считал его своим лучшим другом, да и сейчас продолжаю считать, но попытки помириться прекратил. Хоть все еще и чувствую на душе тоску. Чайник всегда всё знал, что делать, как поступить, что ответить. Он даже рассказал, как оплачивать счета после смерти матери. Она за всю жизнь не удосужилась это поведать. Чайник и посоветовал мне устроиться работать на мясной комбинат, за что ему спасибо. Уж не знаю, откуда он узнал, что туда требуется уборщик, но очень благодарен.

Не спеша допиваю чай с привкусом извести и вздыхаю, смотря на чайник. Он молчит, даже ни разу не подмигнул мне диодом за весь вечер. Показательно отворачиваюсь, задирая нос. Больно он мне нужен.

Иду спать с тоской в душе. Каждый раз, как выхожу из кухни, чувствую, как чайник хмурится мне вслед.

Мастер

Следующий день оказался настоящим кошмаром: моя малышка сломалась. Шнек больше не крутится, а мотор печально воет. Сердце не на месте, с трудом сдерживаю слезы. Слушаю ее надрывный плач с самого утра. Чувствую, как ей больно. И, как на зло, даже не могу ее угостить. В зоомагазине кончились мыши, а кошек или собак я так и не встретил. Да и люди вокруг бы никогда меня не поняли, если бы увидели.

Начальник говорит о списании, о том что «пора выкинуть эту рухлядь». Рухлядь…Он сам больше похож на рухлядь, чем моя красавица. Нервно хожу кругами по своему углу. Всем вокруг плевать, они даже, кажется, рады. Половина «гномов» убежала курить, а вторая— на внеочередной обед. Как можно в такой ситуации набивать брюхо? Бессердечные уроды.

Цех опустел, остался лишь я, начальник и Семенов. Решительно подхожу к директору и прошу вызвать механика. Семенов усмехается, а директор гладит усы. Не хочет, списывает все на старость техники. Мастер, видите ли, дорогой. Семенов ему поддакивает, рассказывает о том, что его знакомый продает промышленные мясорубки по дешевке. Не могу больше терпеть. Выпаливаю: «Новая будет стоить не дешевле ремонта, а отслужит вдвое меньше, чем эта! Вы идиот, раз хотите избавиться от такого чуда!». Лицо начальника резко меняется. Зря я назвал его идиотом. Зря. Но все же, он молчит, а затем недовольно хмыкает и обещает подумать. Семенов смотрит на меня с презрением или осуждением. Начальник уходит, Семенов следом. Если все же начальник решит от нее избавиться, я заберу ее с собой. Я буду воевать за нее! Я ее украду! Спрячу у себя в квартире, там, где никто и никогда нас не найдет.

«Гномы» вернулись и принялись за работу, не смотря на поломку. Нарезанное мясо скидывается в большие контейнеры и увозится в другой цех, к другой мясорубке. Как же быстро они нашли ей замену! Весь день я сижу в углу, слушаю грустные стоны любимой. Она воет, как иерихонская труба, протяжно, жалобно. На глазах наворачиваются слезы от этого скулежа. Вот только всем вокруг это очень не нравится. Мясорубка просит о помощи, как другие не замечают, как они не слышат! Семенов издает какой-то странный звук, подбегает к машине и выдергивает шнур мясорубки из розетки, у меня дрогает сердце. Она взвизгивает как девушка, которую схватили за грудь, а затем замолкает. Молюсь, чтобы не навсегда. Моя бы воля, я бы размозжил Семенову голову за такое! Но молчу. Терплю, волнение сейчас ни к чему.

Под вечер начальник вернулся и обрадовал меня. Все-таки решено вызвать врача. Механика. Успокаиваюсь и остаюсь ждать его после смены вместе с Семеновым. Не понимаю, зачем он решил остаться… Неужели, хочет выслужиться перед начальством?

Как только все мясники расходятся, включаю мясорубку снова. Ее моторчики запускаются, подшипники начинаются крутиться и радостно стонать. Семенов недовольно хмыкает, достает из носка спрятанную сигарету и выходит в коридор, демонстративно закрыв уши руками. Но мне все равно на его недовольство, все мысли лишь о здоровье любимой. Она что-то грустно пропищала, я не успел разобрать, а затем снова замолчала. Понимаю ее боль как никто другой. Как же я люблю ее. Обнимаю корпус и нежно поглаживаю панель управления. Такой холодный металл, но такое горячее сердце. Ощущаю его жар через толстый слой стали. Слушаю, как бьется ее железное сердце, как она вздыхает своими конденсаторами, как она шепчет мне нежности шестернями. Люблю ее, миллион раз люблю.

Семенов возвращается и застает меня за объятиями с мясорубкой.

– Я всегда знал, что ты псих, – говорит он и подходит ближе.

Не отхожу от своей любимой, мне все равно на остальных, особенно сейчас, когда она больна.

– Выруби ее, я гляну что там, – Семенов запрыгивает на корпус машины, как на лошадь. Как же хочется огреть его чем-нибудь за такое.