Аттила Вереш – Восстанавливая реальность (страница 5)

Ну и конечно, как бы чертовски трудно ни было закрыть дверь, открыть ее оказалось в десятки раз труднее. Пока я пытался нащупать неподдающийся, заклинивший замок, у меня сломался ноготь, затем я долго дергал и толкал дверь, а когда вышел, в кофейне уже играл Майлз Дэвис. Песня So What.

Я был страшно раздражен, но при этом, выйдя из туалета и стоя в лучах солнечного света, проникающего сквозь окна крошечной кофейни, начал сомневаться, действительно ли слышал хит группы Partytime, пока был заперт в хипстерском туалете, или мне просто показалось. Совсем не факт, что я вообще слышал музыку, поскольку раздвижная дверь из толстого норвежского дуба – которая, очевидно, была тяжелее и дороже, чем вся остальная мебель и оборудование в кофейне вместе взятые – наверняка прекрасно изолировала звуки, а гигантская кофемашина нагревалась так, что каждый эспрессо готовился с таким свистом, как будто «порш» разгоняется с нуля до сотни. Может быть, да даже точно, я слышал песню не группы Partytime. Я не мог объяснить себе, почему мысленно называю это песней, если «Из праха» – это не песня, а повествовательный прием, часть рассказа, вымышленное произведение, у которого нет ни мелодии, ни текста, его никто не писал и не слышал, у него нет ни физических, ни цифровых копий.

И все же я тихонько напевал себе припев. Подошел к стойке и, находясь на грани нервного срыва, попросил человека за ней, которого, как мне показалось по его татуировкам, следовало бы называть бариста, включить предыдущую песню. Бариста посмотрел на меня как на идиота; я не стал его за это упрекать: обслуживающий персонал в Пеште реагирует на все именно с таким выражением лица.

Он ответил, что не может включить предыдущую песню, собственно потому, что это интернет-радио, и оно играет само по себе. Если бы от него что-то зависело, сказал он, то в таких местах ставили бы только кассеты. В другой раз я бы отшутился, но сейчас мне правда не хватало аналоговых технологий, чтобы доказать, что песни «Из праха» не существует.

Я спросил у бариста, помнит ли он, что играло до этого, но он покачал головой. Он выходил покурить, вместе с Валерией.

Ах да, точно.

Я вернулся к Валерии, которая сидела в телефоне, и сказал ей, что готов заплатить двести евро за перевод или по крайней мере за тезисное сравнение венгерской и ратунской версий. Лицо Валерии залилось краской, я подумал, от гнева, но оказалось, от радости. Двести евро были для нее большими деньгами, а я даже немного обрадовался, что избавлюсь от грязных купюр. Я подумал, что зуб тоже отдам ей, но испугался, что Валерия неправильно меня поймет.

Мы договорились, что она начнет работу как можно скорее, чтобы я быстрее с ней расплатился. Я вручил ей свой авторский экземпляр и двадцать тысяч форинтов, а затем пошел домой, мне хотелось чего-нибудь написать. Недавно я закончил роман, но терпеть не мог эту рукопись, как будто она была виновата в том, что я плохо пишу, поэтому сейчас решил взяться за рассказ. Мне хотелось попасть в сегмент художественной литературы, так как этот рынок крупнее, а читатели более толковые, но я понятия не имел, с чего начать. Я мог бы написать что-нибудь о разнице поколений: никакого действия, в каждой главе только чуткое созерцание явлений вокруг. Или я мог бы пойти на зверя покрупнее – остросоциальную литературу. Допустим, написать от лица бездомного цыгана историю о том, как паршиво жить на улице, но написать это выдуманным мной, ломаным, слегка расистским языком с долей безнадеги и пренебрежения. Он должен говорить так, как, по мнению жителей Пешта, разговаривают бездомные цыгане. А в конце нужно какое-нибудь примитивное, детское явление Иисуса или умершего родственника, вот и все, готово, элита Буды может смело покупать и проживать все эти страдания. Проблема заключалась в том, что без помощи критиков любой нормальный читатель меня раскусит, и книга отправится прямиком в «Книжный двор»[4], где будет валяться на полке «все по 300». А с какой стати критикам мне помогать?

Скорее всего, или даже наверняка это был признак безумия, я вбил в поисковик слова «Partytime», «Из праха» и «слова песни», на что мне вышли страницы, где можно нелегально скачать музыку, южноамериканские сайты знакомств и порносайты.

Я немного успокоился, пока не добрался до третьей страницы поиска. Там была ссылка на венгерский маркетплейс Ватера, от которой у меня мурашки по коже побежали. Когда я нажал на нее, Гугл Хром перенаправил меня на неактивную ссылку, где можно было бы предложить свою цену, а когда я вернулся на страницу поиска, ссылка исчезла. Но клянусь, я видел, что кто-то продавал товар именно с таким названием: «ЭКСКЛЮЗИВ!!! PARTYTIME „ИЗ ПРАХА“ ВИНИЛ, 12, МАКСИ, ПРОМО (СТОРОНА А: РАДИОВЕРСИЯ/СТОРОНА Б: МИКС ОТ DJ ШУСИНСКИЙ)».

Я знаю, что объявление называлось именно так, потому что именно так я написал в рассказе. В основе истории лежала история о человеке, который недавно начал коллекционировать виниловые пластинки, нашел это объявление на маркетплейсе Ватера и, хотя песня ему неизвестна, он предлагает свою цену за пластинку, потому что его интересуют такие редкие макси-синглы. Он начинает искать песню в сети и попадает на крупный форум, где обсуждают песню «Из праха», ее историю и влияние. Постепенно рассказчик теряется в лабиринте противоречивой информации, натыкаясь на все новые и новые форумы, где песня обсуждается все глубже и глубже.

Выясняется, что женщина, исполнявшая эту песню, исчезла с поп-сцены. У нее больше не выходило альбомов, она нигде не гастролировала, не участвовала в кулинарных шоу, и, по мнению некоторых, исчезла не только как исполнитель, но и как человек. Конечно, оставалась возможность, что она вышла замуж и сменила фамилию. Некоторые утверждали, что она уехала в Германию или Швейцарию и стала петь в барах или работать проституткой. Некоторые клялись, что видели ее среди бездомных в начале двухтысячных. Однако на самых глубоких, самых оккультных форумах большинство комментаторов сошлись во мнении, что она действительно стала мертвой певицей. Умершие время от времени вселялись в нее и выражали с помощью нее, точнее с помощью ее голосовых связок свои посмертные эмоции. На интернет-форумах разгорелись споры о том, можно ли считать это карьерой или это скорее тяжелая ноша. Платят ли ей за то, что мертвые время от времени вселяются в нее и поют, и за то, что она начинает петь голосами мертвых, независимо от того, слышат ее или нет? В последнем случае почти наверняка она оказалась бы на улице или в каком-нибудь учреждении, потому что у нее бы диагностировали шизофреническое расстройство личности.

Суть рассказа заключалась в полной потере уверенности: рассказчик сам уже не знает, чему верить, а чему нет. Однако он настолько увлечен этой темой, что ставит все свои деньги на покупку 12-дюймового макси-сингла в надежде, что это поможет ему разгадать тайну. Но, конечно, вместе с винилом в его жизни появился целый ряд проблем.

Я снова вбил в строку поиска пластинку, но на этот раз Гугл ничего не выдал. Я долистал до восьмой страницы, и с каждым щелчком мое сердце колотилось все сильнее. Потом мне стало скучно, я закрыл все программы, включил телевизор и принялся смотреть вокальное шоу талантов. Но вскоре телевизор я тоже выключил, потому что боялся, как бы никто из участников случайно не исполнил песню «Из праха». И тогда как раз написала Валерия, теперь уже в соцсетях. Она сообщила, что приступила к работе, и, судя по первым предложениям текста, речь идет о человеке, который пытается украсть цветы и расплачивается за это собственными цветами. По крайней мере, Валерия так это поняла, но возможно, речь идет не о цветах, а о зубах; она сказала, что обязательно это проверит.

Цветы или зубы – это не имеет никакого значения; если речь не пойдет о певице, покойниках и виниле, мне конец. Конечно, об этом никто, кроме меня, не узнает, но мне достаточно того, что это знаю я. У меня закончились силы. Все это казалось таким бесполезным. Улегшись в постель, я продолжил искать в телефоне ратунский язык или их племена, но ничего не нашел.

Пока я копался в интернете, мне написал Йожи Томашич. Спросил, как у меня дела, он как будто знал, что плохо, и, конечно, ему что-то было нужно. Не хочу ли я написать рассказ для будущего сборника о Лавкрафте и государственном социализме? Согласно концепции, которую он возбужденно объяснял, сборник будет содержать рассказы, действие которых разворачивается во времена до смены режима,[5] конечно, в стиле космического хоррора Лавкрафта. Проспект Андраши, 60[6] и Старцы! Чистка чердака[7] и Шуб-Ниггурат! Ракоши – слуга Ктулху! Что-то такое.

Я притворился, что мне интересно, параллельно попытался найти способ слиться, хотя какая-то часть меня уже придумала подходящую идею, и в глубине души я знал, что буду писать об украденном черепе Яноша Кадара[8].

Как выглядит забастовка писателей? Они продолжают писать, но не просят за это денег. Мне было одиноко, поэтому я долго разговаривал с Йожи, который был невероятно горд тем, что весной появился выпуск «Ужасный Балатон» (Крем от загара и Шоггот! Разбавленное пиво и Ньярлатотеп! Жуткие многоножки в рыбных лавках!). Тут я сказал ему, что нашел нечто такое, что понравилось бы самому Лавкрафту. Племя в Европе, о котором едва ли кто-то слышал. Йожи это заинтересовало, он сообщил, что является участником тайных, закрытых групп, которые изучают именно такие темы, причем очень глубоко. Именно так он и написал.