Ата Каушутов – У подножия Копетдага (страница 55)

— Желаю удачи, дядюшка садовод! — приветливо улыбнулась она агроному.

— А я тебе долгой жизни желаю! — ответил он. — Что это за книга у тебя? Может так, для видимости носишь, смотрите, мол, какая я культурная — книги читаю.

— А что же, я, по-твоему, ничего не читаю? — обиделась девушка. — Просто иду из библиотеки и не успела еще книгу домой занести.

— Ну, раз читаешь, значит молодец, — примирительно сказал агроном. — Садись вот сюда, — добавил он и пододвинул девушке маленькую скамеечку.

— Я зашла к тебе, Хошгельды, по просьбе Бахар. У нее сегодня той, и она просила тебя непременно придти.

— Что еще за той? Замуж ее выдают, что ли?

— Нет, просто у нее собирается молодежь по случаю окончания института. Там будет не так уж много народу — Аман с Гозель, Вюши с Таджигюль, Овез с Акчагюль, ну, и еще несколько человек. Они уже там.

— Все мои друзья, значит, будут с женами. А как же я один приду? — улыбнулся Хошгельды.

— А ты со мной придешь! Чем плохо? — в тон ему сказала Нартач.

— Ой нет, избавь, лучше я совсем не пойду, — замахал руками агроном.

— Ты, я вижу, всерьез испугался, — засмеялась девушка. — А может быть, тебе просто не хочется там бывать? — не без лукавства добавила она.

— Нет, кроме шуток, я просто сегодня занят.

— Занят так занят. Уговаривать не стану, этого мне уже не поручали, — подчеркнуто равнодушно промолвила Нартач и поднялась. — Разреши мне сорвать вон тот цветок, — протянула она руку в сторону клумбы, на которой росли красные лилии.

— Я тебе сам с удовольствием сорву.

Хошгельды подошел к клумбе, срезал ножницами два цветка и подал их девушке.

— Ну, а что мне сказать Бахар? — спросила Нартач, собираясь уходить.

— Так и скажи, что я занят сегодня.

— Так и скажу, — кивнула девушка и ушла.

Хотя Бахар и Хошгельды жили на одной улице, виделись они очень редко. Если же иногда и встречались, то не останавливались надолго, как прежде, расспрашивая друг друга о делах, а просто здоровались, не задерживаясь ни на минуту.

Нартач довольно часто наведывалась к Хошгельды, а иногда по вечерам обходила с ним вместе молодые посадки тутовника. В колхозе уже стали поговаривать, что Чары-ага выдает свою дочь за агронома. Нязик-эдже и Орсгельды тоже так думали. Нартач скромно молчала, когда при ней возникали подобные разговоры. Но у. Хошгельды и в мыслях ничего подобного не было, а ко всякого рода сплетням и пересудам он всегда относился безразлично.

Когда ушла Нартач, Нязик-эдже позвала сына обедать. Хошгельды умылся, сел за стол на веранде и только принялся за еду, как во дворе появился Покген.

— Что это значит, Хошгельды? — закричал он еще издали.

Хошгельды поднялся, и пригласил гостя зайти отобедать с ним вместе.

— И я не буду есть, и ты не будешь! Сейчас же идем! — сердился Покген. — Все тебя ждут. Я еще когда за тобой посылал? За это время успел в садах побывать, со сторожами поговорить, вернулся, а тебя все нет.

— Я уже поздравлял Бахар с окончанием… — попытался отказаться агроном.

— Вы только посмотрите на него! — всплеснул руками Покген. — Ведь той мы устроили не только в честь Бахар, но и по случаю новоселья. Словом, нечего пререкаться, пошли!

Чтобы не обидеть его, Хошгельды вынужден был последовать за башлыком. По дороге они говорили о хищении винограда в садах.

— Прямо не знаю, что и делать, — жаловался Покген. — Уж сколько времени сторожа выслеживают вора, а толку нет, Нурберды-ага предполагает, что это либо собаки, либо шакалы. Капканы всюду расставили…

— Я говорил сегодня с ним, — заметил Хошгельды, — и ободранные кусты осмотрел. Ошибается Нурберды-ага, не собаки это и не шакалы, это дело рук человека.

— Да и я то же самое сказал. Не сомневаюсь, что это Аллалы. Но, как говорится, не пойман — не вор, — сокрушался Покген.

— Уверен, Покген-ага, что он будет пойман, — заключил Хошгельды, когда они уже шли по двору председателя.

Жилище Покгена почти не отличалось от дома Хошгельды, только у него было на одну комнату больше. На веранде, освещенной электрическим светом, стоял длинный стол, уставленный яствами. Мошкара и бабочки кружились в своей неустанной пляске вокруг лампочки. Тут же, на веранде, но чуть в сторонке, был разостлан большой ковер. Там уже сидели гости — те, что постарше. Молодежь шумно рассаживалась за столом.

— Вот и Хошгельды! — крикнул Овез. — Проходи туда, там-свободное место, — указал он на пустой стул возле Бахар.

Хошгельды сделал вид, что не слышит Овеза, и устроился в противоположном конце стола рядом с Вюши.

Все вокруг шутили, смеялись, громко переговаривались, только агроном не принимал участия в общем веселье и вел себя так, словно попал в малознакомый дом. Склонившись к Вюши, он тихо заговорил с ним.

— Как ты думаешь, друг, кто ворует виноград? — спросил он.

— Конечно, Аллалы, — уверенно произнес Вюши, — тут двух мнений быть не может.

— Возьмись-ка ты за это дело, — предложил агроном. — Только никому ничего не говори, а то если пойдут толки, что ты за Аллалы охотишься, он про это пронюхает и, конечно, перестанет на какое-то время воровать. Ведь уж было так два года назад. Так что лучше молчком действовать. Словом, как говорят, — не выдавай тайны другу, у него и получше тебя друзья найдутся.

— Ладно. С завтрашнего дня начинаю действовать, — солидно заявил Вюши.

— Почему это Хошгельды никого сегодня не замечает? — спросил Аман.

— Что ты, Аман, разве Хошгельды способен кого-нибудь заметить, когда рядом с ним Вюши, — засмеялся Овез. — У них ведь всегда секреты.

— Да какие там секреты, — откликнулся Хошгельды. — Просто мы заспорили. Вюши утверждает, что мираж, который мы видим в пустыне, — это либо отражение Каспийского моря, либо отражение воды, которая протекает глубоко под землей.

— Такое утверждение на Вюши похоже, — тут же подхватил шутку Овез. — Интересно знать только, где это Вюши вычитал, что подземная вода имеет отражение над землей?

— А мне интересно знать, откуда взялось столько воды в твоем последнем докладе, — отозвался Вюши.

Они, конечно, долго перебрасывались бы шутками, но в это время появились еще гости. Это были музыканты и певцы из колхозного ансамбля песни и пляски. Трое из них пришли с дутарами и один со скрипкой.

Покген обрадовался гостям и стал зазывать их к старикам на ковер, но молодежь тянула музыкантов к себе.

Воспользовавшись суматохой, Бахар незаметно ушла с веранды в комнату. А через несколько секунд одна из ее подруг сунула в руку Хошгельды записочку, что не укрылось, однако, от взгляда Вюши.

— Что это тебе пишут? — поинтересовался он.

— Да так, пустяки.

— Все тайны, все тайны! — пропел Вюши.

— Никаких тайн, просто один товарищ хочет продолжать наш с тобой спор о мираже.

— Ну, раз так, значит, дело серьезное, — понимающе подмигнул Вюши.

Посидев еще некоторое время, Хошгельды тоже вышел.

— Заходи, садись вот сюда, — тихо проговорила Бахар, когда Хошгельды появился в дверях, и зачем-то подвинулась на тахте, хотя там хватило бы места на пятерых.

Но Хошгельды не воспользовался ее предложением и сел на стул, что стоял возле письменного стола. От него не ускользнул грустный вид Бахар, хотя он и старался на нее не смотреть. Он чувствовал, что Бахар чем-то встревожена, но истолковывал это по-своему.

"Наверно, родители не дают ей покоя, требуют, чтобы она вышла за меня замуж, а она любит другого… Но ничего, я тоже не маленький и сумею сохранить достоинство".

— Зачем ты звала меня? — стараясь говорить как можно суше, спросил он.

— Мне нужно с тобой посоветоваться.

— Я тебя слушаю.

— А почему ты так далеко сел?

— Чтобы давать советы, совсем необязательно сидеть рядом. Я тебя и отсюда услышу, — нарочито весело сказал Хошгельды.

Бахар сделала вид, что не замечает его тона, и, немного подумав, заговорила.

— Вот о чем я хочу с тобой посоветоваться, — с грустью в голосе сказала она. — Мне предлагают быть учительницей в нашей десятилетке. Кроме того, я могу работать в районном отделе народного образования, а наши профессора советовали мне остаться в аспирантуре. Я, честно говоря, немного растерялась, все заманчиво… — Девушка умолкла, вопросительно глядят на Хошгельды.

— По-моему, привлекательнее всего аспирантура. А вообще говоря, все интересно. Любая работа хороша, если она по душе. Поэтому надо идти туда, куда больше влечет. Если человек любит свою работу, нет для него лучше собственной профессии. Спроси Дурды-чабана, он совершенно уверен, что нет в мире ничего более нужного и интересного, чем пасти баранов. И знаешь, он, по-своему, прав, только так и можно работать.

Хошгельды замолчал и, казалось, прислушивался к пению, доносившемуся с веранды.