Ата Каушутов – У подножия Копетдага (страница 46)

"Вот что они значат, эти временные оросители", — думает Покген, укладываясь спать…

ПРАЗДНИК УРОЖАЯ

Давно уже пора прийти зиме, но погода стояла весенняя. Было тепло, даже накрапывал дождь. И настроение в колхозе "Новая жизнь" тоже было весеннее. Все с нетерпением ждали предстоящего собрания, посвященного итогам минувшего года.

И вот этот желанный день настал. Задолго до назначенного часа, в самом большом классе школы, начали собираться празднично одетые колхозники. Портреты вождей, лозунги и плакаты украшали стены класса. Внимание всех привлекла стенгазета, растянувшаяся чуть ли не во всю длину задней стены помещения. Портреты Курбанли, Хошгельды и Овеза, мастерски выполненные Джоммы Кулиевым по личной просьбе самого председателя, занимали центральное место в газете.

А когда Акмамед Дурдыев объявил общее собрание колхозников открытым, все трое прошли под дружные аплодисменты к столу президиума.

Первое слово было предоставлено башлыку. Подняв свое грузное тело, Покген, с неожиданной для него легкостью, зашагал к маленькому столику, заменявшему трибуну. Горевшая на столе лампа осветила его сиявшее радостью лицо.

Покген нацепил очки и раскрыл тетрадь. Он поздравил всех собравшихся с достижениями, которых добился в этом году колхоз, и от всего сердца поблагодарил секретаря парторганизации и агронома.

— Через них, — говорил он, — партия указала нам новый путь, и первыми за ними пошли наши лучшие бригадиры Курбанли Атаев и Овез Ниязов. Два опытных, участка дали самые высокие показатели. Бригада, которую возглавляет секретарь комсомольской организации, собрала хлопка пятьдесят два центнера с гектара. В ногу с комсомольцами идет старый коммунист Курбанли. Урожай бахчевых и овощей тоже превзошел все прежние.

Аплодисменты то и дело прерывали оратора. Покген отлично понимал возбужденное состояние колхозников и немало удивил Акмамеда, который так и застыл с колокольчиком в руке, когда сам неистово захлопал в ладоши, повернувшись к столу президиума, за которым сидели немного смущенные герои сегодняшнего дня.

— Еще я хочу сегодня отметить, — снова заговорил Покген, — нашего лучшего чабана. Его нет сейчас с нами, он в песках. Я говорю о Дурды Гельдыеве. От пятисот маток он вырастил по сто двадцать ягнят на каждые сто маток и настриг шерсти по три с половиной килограмма на овцу.

Покген говорил с увлечением, радость звучала в его голосе, когда он называл лучших — людей. Он приводил цифры, свидетельствующие о высокой производительности труда колхозников, причем за все время своего выступления ни. разу не заглянул в раскрытую тетрадь. Но вот лицо председателя помрачнело, брови сдвинулись, даже голос, казалось, изменился. Он говорил сейчас о бригаде Кюле Бергенова, которая заняла в этом году последнее место. Кюле Ворчун заерзал на скамье.

Да и трудно усидеть на месте, когда на тебя смотрят десятки осуждающих глаз.

— Бергенов распустил свою бригаду, — резко звучал голос Покгена. — Он сам нарушает трудовую дисциплину. Я не раз приходил на его участок в семь часов утра, когда члены его бригады еще и не думали приниматься за работу, а сам Бергенов и вовсе не появлялся. В его бригаде минеральные удобрения не были своевременно внесены в почву, он нарушил сроки, установленные агрономом для прополки и поливов, и, вместо того чтобы слушаться Хошгельды, который давал ему правильные указания, вступал с ним в перепалку. Бергенов уже не первый год стоит во главе бригады, и мы все знаем, что он умеет работать. Но если и дальше у него так пойдет, придется подумать, кем его заменить.

Сказав это, Покген бросил беглый взгляд в сторону президиума. Чары Байрамов одобряюще кивнул ему. Он был доволен сегодняшним выступлением Покгена. Все получилось именно так, как он хотел. Не напрасно, значит, он, Байрамов, просиживал часами с Покгеном, деликатно подсказывая ему, каков должен быть его доклад.

Вначале Покген упрямился и просил выступить Чары. Но Байрамов сумел все-таки убедить его в том, что если председатель артели возьмет себе за правило молчать на собраниях, то это может подорвать его авторитет. Сам секретарь парторганизации не спешил выступать. "Пусть выскажется народ, — думал он, — пусть заговорят те, кто обычно молчит, каждого должны волновать успехи и недостатки артели, как свои личные успехи или недостатки. Судя по тому, как ведут себя колхозники, мы уже добились этой заинтересованности".

А когда, после выступления Покгена, к столику стали выходить один за другим колхозники, Байрамов с удовлетворением отметил, как безжалостно обрушивали они свой гнев на Бергенова и членов его бригады. Сам Кюле Ворчун пытался была объяснить что-то своим соседям, но те и слушать его не желали, только отмахивались.

Большое впечатление на собравшихся произвело выступление секретаря комсомольской организации. Без всякого зазнайства он говорил об успехах своей бригады, ясно и обстоятельно рассказал, как они добились этих успехов, и благодарил агронома, который помог им достигнуть таких высоких показателей.

— Но если, в этом году, — говорил Овез, — мы собрали пятьдесят два центнера хлопка с гектара, то я, от имени. всей моей бригады, обещаю собрать в будущем году шестьдесят пять центнеров с гектара. Я даю это обещание товарищу Сталину.

Сквозь бурные аплодисменты слышались возгласы колхозников с мест, что и они дают обещание вождю, что они вызывают на соревнование бригаду Овеза…

Последним слово взял присутствующий на собрании секретарь райкома. Сахатов поздравил колхозников с успехами и выразил свою уверенность в том, что на будущий год они добьются более высоких показателей.

— Теперь ваш колхоз по праву может называться "Новой жизнью", вы действительно, друзья мои, зажили по-новому, — закончил свое выступление секретарь райкома.

На собрании было решено завтрашний воскресный день объявить праздником урожая.

Погода на другой день выдалась хорошая, и молодежь веселилась в поле. Юноши боролись, состязались в беге, распевали песни.

После полудня Покген пригласил к себе на обед Чары-ага, Хошгельды и Овеза. За обедом зашел разговор о новом поселке. К концу лета строительство продвинулось далеко вперед. Совсем еще, казалось, недавно, с той стороны, где вырастал поселок, доносился лишь острый аромат бозагана и полыни, а теперь оттуда тянуло запахом смолистых досок и бревен, слышался звон пилы и перестук молотков. Несколько зданий уже было готово — двухэтажная школа-десятилетка, расположенная в самом центре поселка, правление колхоза, конюшни, коровники, червоводня, склад горючего, агролаборатория, навесы для машин. Почти готов детский сад. Заканчивалась кладка ковровой мастерской.

Многие колхозники выстроили уже себе дома и переселились на новое место. Старые жилища они разобрали, вытащили окна и двери, поэтому прежний поселок, который всегда-то имел довольно неприглядный вид, сейчас и вовсе нагонял на сердце тоску. Покинутых домов уже было больше, чем обитаемых, повсюду грустно чернели пустыми глазницами окна.

Позади жилища башлыка, среди руин, стоял одинокий дом, где пока еще жили люди, оттуда и раздался крик, внезапно прервавший мирную беседу Покгена с его гостями; Все прислушались.

— Я тебя! Негодяй!.. Ловите!.. — кричал кто-то хриплым голосом.

Ничего не понимая, Покген, Чары и Хошгельды поспешили на улицу. Овез к тому времени уже ушел домой.

А кричал не кто иной, как Кюле Ворчун.

Вот как было дело. Под вечер, когда вся семья Кюле Бер-генова находилась дома и младшие дети играли во дворе, старшая его дочь, Гозель, отправилась по воду. Нарядная, красивая, она шла, грустно озираясь, будто искала кого-то. Она уже вытащила ведро из колодца, когда ее ищущему взору представился молодой человек, Но не успели молодые люди приблизиться друг к другу, как со стороны дома девушку окликнули:

— Гозель, ты что, на всю ночь ушла?

Девушка испуганно оглянулась и побежала домой, а юноша скрылся в развалинах. Так повторялось сегодня уже несколько раз. Множество поводов придумывала Гозель, чтобы выйти из дому. То она выбегала во двор, чтобы посмотреть, не поссорились ли маленькие братья, то за дровами, то вот за водой. Но всякий раз, когда она выходила и немного задерживалась, мать окликала ее, так что ей никак не удавалось поговорить со своим возлюбленным. Раньше хоть можно было видеться у соседей. А сейчас почти все разъехались, и тот дом, в котором они обычно встречались, стоял угрюмый, без окон и дверей. На все-таки, когда стало совсем темно, юноша снова появился неподалеку от жилища Кюле Ворчуна. Он присел там на сложенные дрова и стал ждать. Вечер был темный, накрапывал дождь. Долго ждал он свою любимую, и она, наконец, появилась.

— Гозель! — тихо позвал он.

Осторожно шагая, девушка приблизилась к нему, потом они вместе скрылись в развалинах.

— Гозель, милая моя! Сколько же это может продолжаться? — шептал он. — Ведь твой отец и слышать не хочет о том, чтобы я женился на тебе. Я уже это выяснял через знакомых.

— Я вообще не знаю, чего мой отец хочет! — грустно заметила девушка. — Ведь если я его ослушаюсь, он мать изведет своим ворчанием.

— Ты прости меня, Гозель, но твой отец человек отсталый, и мы не можем, не должны ему подчиняться.