Ата Каушутов – У подножия Копетдага (страница 34)
Образовалась такая группа и возле сокровищ Гозель-эдже.
— Прекрасная вещь! — указывая на центральный ковер, восхищался незнакомый ей человек с красным флажком на лацкане пиджака. — Обратите внимание, какое совершенство рисунка и какая техника выполнения!..
— Да, это истинное произведение искусства… — отозвался другой, судя по блокноту и автоматической ручке представитель республиканской газеты. — Нигде в мире не ткут таких красивых ковров, как в наших краях. Туркменские ковры всегда славились на базарах Стамбула и Мекки, Багдада и Бухары. Подобной выделки вы нигде не встретите…
— Не в одной выделке дело, — вмешался в разговор приехавший из Ашхабада художник. — Гораздо важнее, что в творениях наших мастериц отражена душа народа. Смотришь на такой вот ковер и понимаешь, что в наше время этот древний промысел стал подлинно Национальным искусством, и притом искусством свободным, радостным…
А люди все подходили и подходили, и вскоре Гозель-эдже и Бахар с удивлением заметили, что их окружает большая толпа. Другие группы заметно поредели или вовсе растаяли.
— …Что замечательно, — обратился к художнику человек с красным флажком на лацкане, — так это умение выразить в строгом узоре, вроде того, что мы видим перед собой, — указал он на стену, — особенности окружающей нас жизни. Вон тот рисунок, если не ошибаюсь, зовется "гыяк"? — спросил он у Гозель-эдже. И, получив утвердительный ответ, продолжал. — Ведь это — первые весенние травы… А вот этот — "куш-ызы" — птичий след…
— В самом деле! — согласился журналист. — Будто на влажном песке остался след птичьей лапки.
— А те черные точки, парами рассыпанные по светлому фону, — добавил его собеседник, — называют "птичий глаз", а белые полоски по краю — "зубы верблюда".
Кто-то вспомнил пендинский узор, напоминающий распустившийся в саду цветок и названный "салорской розой".
— А на побережье Каспия, — заметил журналист, — можно увидеть иные темы: темный фон и по нему светлые многоугольники. Так и кажется, что по синеве морской легко скользят лодочки-таймуны. Или еще: среди радужных цветов разбросаны морские якори…
— Туркменские ковры читаются, как волшебная книга, написанная старинными письменами, — задумчиво проговорил художник. — Вы словно видите зубчатые стены древних крепостей с бойницами и высокими башнями; через песчаную пустыню проходят караваны верблюдов; а потом вдруг возникают красные лепестки граната и нежные цветы персика, сверкает беспредельной синевой море, вдали темнеют горные хребты…
Они вспомнили известные ковры-картины — "Конный пробег Ашхабад — Москва", "Дружба народов", вспомнили и гигантский ковер-занавес, изготовленный туркменскими мастерами для московского Большого театра, потом снова вернулись к образцам, выставленным колхозом "Новая жизнь". Больше всего восхищенных отзывов пришлось на долю большого ковра, висевшего в центре.
— Кто бы мог подумать, что строгий традиционный орнамент может отразить столь убедительную красоту духовной жизни человека, богатство его чувств, благородство его натуры! — говорил художник. — Из-под чьих рук вышло это совершенство вкуса и гармонии? — обратился он к Гозель-эдже.
Гозель-эдже молча кивнула в сторону Бахар.
Десятки глаз устремились на смущенную девушку.
— Золотые руки! — воскликнул кто-то.
Бахар попыталась было ускользнуть, затеряться в толпе, да не тут-то было. Журналист вспомнил о своих обязанностях и мигом завладел ею. Быстро записывая что-то в блокнот, он засыпал ее вопросами: кто она, — простая колхозница, так ведь? Давно ли занимается ковроделием, — очевидно с малых лет, не так ли? Кто ее обучал, — верно, родная мать? да? Какие у нее планы на будущее, — скорее всего — выткать большой, большой, самый большой в мире ковер — правильно? И так далее, и тому подобное.
Бахар сдержанно и кратко отвечала, стараясь как можно скорее избавиться от всеобщего внимания.
Да, — она простая колхозница и учится в заочном педагогическом институте. Да, впервые она подошла к станку еще девочкой. Да, она переняла необходимые навыки у матери, а та в свою очередь у бабушки…
— Из поколения в поколение? — подсказал журналист.
— Наверно, так, — согласилась Бахар и тут же поспешила пояснить, что главной своей учительницей считает Гозель-эдже. Вот у кого действительно стоит поучиться!..
— А как вы красите шерсть? Если это не тайна, конечно! Откуда вам доставляют такие краски?..
Удивленная и растерянная, Бахар обернулась за помощью к своей руководительнице. Что они от нее хотят?!
— У нас в колхозе пока что нет специального производства красок, — не без иронии ответила Гозель-эдже. — Все мастерские района получают цветную шерсть с одного склада. Вы, верно, путаете окраску ниток с подбором цветов…
— Ремесло с искусством, — заметил художник.
— Каждый цвет хорош на своем месте, — убежденно закончила Гозель-эдже, — лишь бы труд ковровщицы был честным, искренним, идущим от сердца…
— Да, да! — быстро закивал головой журналист. — Труд, как творчество, труд, как потребность… Но ведь одним трудом без красок ковра не создашь…
— Как сказать? — поглядела Гозель-эдже в сторону седоволосой Гюльсум. — По мне, так можно выткать красивый ковер даже из шерсти природного цвета. Душу высказать можно и темными нитками, была бы душа светлая…
Гозель-эдже умолкла, словно вспомнив о чем-то неприятном, но зрители попросили ее рассказать поподробнее о мастерской. которую она здесь представляла.
— Чего ж тут рассказывать — мастерская как мастерская, — говорила она, теребя в руках концы своего белого пояса. — Образцы нашей работы — вот они, перед вами. А выбор вы правильный сделали — этот ковер и впрямь лучший у нас. Краски на всех одинаковые, а труд здесь особый, как бы его назвать вернее — душевный, что ли…
— Вдохновенный… — подсказал журналист, не поднимая глаз от блокнота.
— Тут и ворс погуще, и орнамент красивее, — продолжала Гозель-эдже. — Ведь умение ткать ковры — все равно, что умение дестаны слагать, а может, и еще более редкое призвание человеческое. Тут и руки твои, и сердце твое, и мысли, и стремления, и глаза, и чувства, и прошлое твое, и будущее — все должно воедино слиться… Иной раз, все как будто ладно и придумано хорошо, и рука наметана, и глаз зоркий, а что-нибудь да подведет. То ли сердце твое ожесточилось черной завистью, то ли в себя человек ушел, о людях перестал думать, то ли былые невзгоды от него завтрашний день заслонили, то ли стремления и мысли его от времени отстали. Всякое ведь бывает. Вот тогда-то краски и блекнут сами собой.
— Так, так, так!.. — поощрительно произнес журналист, быстро покрывая словами страничку за страничкой.
— Но и гордость у нас тоже должна быть, — высоко подняла голову Гозель-эдже, — только справедливая, добрая, сознательная. В соревновании каждому хочется победить. Да умей сделать так, чтобы твоя победа всем на пользу пошлд. Кругом вроде как соперники твои, а ведь все мы общее дело делаем. Если найдется тут такой ковер, что скажет нашим: "А ну-ка, посторонитесь, сегодня я впереди", — что ж, значит есть нам чему у соседа поучиться. А если наш верх возьмет — к нам добро пожаловать, все расскажем, все покажем и успехов на прощание пожелаем. Без этого и в победе радости нет…
Стоящая поодаль Гюльсум-эдже нервно теребила свой темный кушак и ревниво поглядывала на толпу, собравшуюся у ковров артели "Новая жизнь".
"Не иначе, как у этой Гозель при себе талисман из кожи гиены, которым она приворожила всех этих людей", — думала завистливая женщина.
На лице у нее было написано такое недовольство, она так откровенно выказывала свое презрение к сопернице, что Бахар едва не расхохоталась, посмотрев на нее.
После полудня пришла комиссия по подведению итогов соревнования. Один из членов комиссии подошел к Гозель-эдже.
— Вас тоже ввели в состав комиссии, — обратился он к ней. — Присоединяйтесь к нам, ваше мнение будет одним из самых авторитетных.
Но Гозель-эдже стала всячески отказываться от этой высокой чести.
— Нет, сын мой, — говорила она. — Люди посчитают, что я пристрастно сужу, и затаят обиду. Найдутся такие, что заподозрят меня в злословии против них. Лучше уж я в стороне побуду.
— Но вы нам нужны как специалист. А кроме того — это решение районных организаций, — настаивал молодой человек.
Гозель-эдже покорилась, но твердо решила молчать.
Комиссия начала обход. Впереди, рядом с председателем, шел секретарь с тетрадью в руках и сообщал краткие сведения о каждой мастерской — такого-то колхоза, план выполнен на столько-то процентов, руководит такая-то. Затем происходил осмотр и краткий обмен мнениями. Потом двигались дальше — впереди председатель и секретарь, позади всех — молчаливая Гозель.
Так они дошли до ковров Гюльсум-эдже, которая, не дав никому раскрыть рта, сразу предъявила председателю претензии.
— Я не согласна с комиссией, — заявила она. — Тут я вижу Гозель-эдже с вами ходит. У нее свои ковры здесь висят. Она о других будет только дурное говорить.
Председатель нахмурился и ответил, что он учтет это замечание. Всем стало неловко, и на этот раз ковры осматривали молча. Лишь молодой человек не выдержал и сказал:
— Ваши ковры, Гюльсум-эдже, сами за себя дурное говорят. Вы только взгляните сюда — ну разве у хорошего ковра края могут быть такими неровными? А здесь даже близорукий человек заметит, что узор спутан. Да и план вы не выполнили. Зачем же попусту людей чернить?