Ася Мори – А я тебя больше нет (страница 7)
Я успеваю расплатиться за ужин, как телефон в сумочке жены оглушает нас настойчивым звонком. Да ну не может быть…
– Мам, что-то случилось? – немного нахмурив брови, отвечает Рина. – Что? Как это не ест? В смысле?..
Марина бросает на меня умоляющий взгляд – я моментально осознаю, что наш вечер подошел к своему печальному завершению.
– Хорошо, я поняла, мам…
Она вздыхает и снова нежно заглядывает мне в глаза, а я вспоминаю, как она впервые посмотрела на меня так…
– Кир… – облизывает пересохшие губы и нервно теребит сумочку в дрожащих руках, – Влад… он не слушает маму совсем… отказывается принимать ванну и идти спать.
– Марина, – мой голос совершенно спокоен, но внутри все буквально кипит, – мы оба знаем, что это его манипуляция. Один раз мы поступим по-своему, не пойдем у него на поводу, и Влад начнет слушать бабушку.
– Не могу… – качает жена головой, и я вижу в глазах ее паническую тревогу. – Я обещаю, я подумаю о том, чтобы сводить его к психологу. Просто… сейчас надо ехать домой. Прости меня…
Глава 6 Марина / Кирилл
Марина
Утром я просыпаюсь помятая и расхлябанная, как старая поношенная галоша.
Ощущение, что Кирилл сильно разочарован моей реакцией на поведение сына, подсадило в мою голову крошечное семечко, которое пустило ростки сомнений в объективности собственных действий. Трудно объяснить, с чем сравнимо это неприятное зудящее чувство, но, шагая в одном направлении, мы с мужем будто оказались по разные стороны дороги. И теперь не слышим или не хотим слышать друг друга из-за шума пролетающих по трассе со свистом машин.
Весь путь домой после ресторана мы оба молчали, не проронив ни слова и ни разу не посмотрев друг на друга. Хотя до звонка мамы готовы были поддаться страстному порыву, как два подростка в период полового созревания.
Тишина, нарушаемая едва слышной мелодией из радиодинамика такси, была наполнена невысказанными упреками. Никто из нас не собирался начинать спор или примирение первым. Бред какой-то… мы ведь и не спорили даже. Но что-то жгучее, напоминающее глупую обиду, висело в воздухе… Я почти физически ощущала острое разногласие, тонкой трещиной расколовшее нашу семью. Эта незримая опасность словно заставляла нас медленно отдаляться друг от друга, и невольно безобидное противоречие стало причиной того, что эта метафорическая трещина превратилась в глубокий разлом.
Может показаться, что разногласия из-за поведения ребенка – сущая мелочь, не влияющая на отношения между взрослыми и мудрыми людьми. Но на деле все обстоит совсем иначе… Я чувствую себя несправедливо осужденной, жалея сына, и вместе с тем ощущаю свою вину за то, что не нахожу в себе силы наконец прислушаться к словам мужа. Хотя и Кирилла я тоже могу понять! Он с головой погряз в работе, а тут я со своими певческими заскоками. Петь мне захотелось? Муж, а не хочешь ли ты посидеть с детьми, пока я прочищаю горло на уроках вокала? Пфф… самой не смешно ли? Сейчас понимаю, как я глупо выглядела, когда просила Кирилла посидеть с детьми вместо няньки. Более того, муж теперь уверен, что его слова я просто-напросто не беру в расчет или не воспринимаю всерьез. А ведь это не так… совсем не так. Мнение мужа для меня превыше всего… я бы даже сказала, оно значимее собственного.
Недовольно сжав челюсти, он напряженно смотрел в окно, размышляя о… И правда, о чем? О грядущих переменах в нашей жизни? О том, что я не умею справляться со своими страхами? О глупых и неуместных просьбах?
Я пыталась отмахнуться от различных навязчивых мыслей, пересчитывая высотки, в окнах которых мелькали блики насыщенного закатного солнца, отражающиеся от водной глади Невы. Яркие, алые… порочные. Как губы скользкой змеи Лианы. Ее стервозный оскал так и мелькал перед глазами. Бррр…
Тогда между ребер что-то неприятно сжалось и завибрировало. Я всегда знала, что муж мне верен. Знаю и сейчас. Реакция его тела была красноречивее всяких слов. Резко, неприязненно отстранившись от белобрысой гадюки, он четко дал понять, что ее близость не вызывает ничего кроме отторжения. На миг даже показалось, что лицо мужа поморщилось от ее прикосновения. Хотелось бы, чтобы все было именно так, пусть они и работают бок о бок над одним проектом. Правда… насколько тесно и в каком режиме? Глупости, но все же… все же меня подгрызает сомнение, что непоколебимая стабильность нашей семьи ускользает от нас как тонкий шелк, струящийся по женскому телу…
Ворочаюсь обессиленно на простынях какое-то время, вспоминаю, пока дверь тихонько не открывается и в комнату не пробирается сонная Ариша в розовой хлопковой пижамке с белыми облаками.
– Мамуленька, можно я зайду?
– Да, милая, конечно. Прыгай ко мне, – вымученно улыбаюсь.
Дочка не должна видеть мать в таком состоянии. Отбрасываю край одеяла, позволяя ей забраться на свою половину кровати.
На часах семь утра. Кирилл уехал на работу ни свет ни заря. Я даже не успела приготовить ему завтрак. Обычно мы завтракаем вместе, но не сегодня… Он остановил мои скромные попытки приготовить яичницу со свежими тостами, заверив, что не голоден и по желанию прихватит что-нибудь по пути на работу.
Тяжелый ком вновь встает в горле, дыхание сбивается.
Глотаю, глотаю, но он не собирается растворяться.
Психосоматика чертова.
Часто ли проблемы в семьях начинаются с отказа позавтракать? В нашей такое впервые.
Ночью, мучаясь от бессонницы, я приняла твердое решение постараться найти подход к сыну и попробовать аккуратно поговорить с ним тет-а-тет. Выяснить причины его тревоги.
По крайней мере попытаться.
Арина забавно кряхтит, карабкаясь на кровать, ложится на бок, подкладывает ладони под щеку и пристально смотрит на меня большими голубыми глазами. Да-да, у двух зеленоглазок родилась дочка с голубыми глазами и сынок с карими.
– Это я виновата, – пищит Арина едва прорезавшимся из-за нерешительности голоском.
– Ты о чем, Ариш?
Непонимающе смотрю в ее испуганные глаза.
Русые волосы бережно заплетены в тугую косу, которая к утру еще героически держится. Любимая бабушка постаралась с вечера и заплела так, что и палец не пролезет. Дочка просит делать именно такую прическу.
– Мамочка, ну о Владе. О ком же еще?..
Она хмурит маленький лобик. Томно вздыхает, будто совсем взрослая. Предельно серьезный взгляд дочери заставляет меня подобраться.
– Я тебя внимательно слушаю, родная…
Тянусь к ней и нежно глажу по мягкой макушке. Моя маленькая дочурка…
– Он специально вам жалуется, – выдает с опаской, прикусывая нижнюю губку.
– Почему ты так решила? – напрягаюсь, хотя сама охотно верю ее точным, как математическая формула, словам.
– Ну потому, что ты все время его ругаешь, а папа злится. Но Влад хороший, мамуль.
Резкий укол вины пронзает грудь. Скребет что-то болезненно внутри, ерзает по венам, заражает кровь, не дает нормально вздохнуть. Как же так вышло, что мы с Киром пропустили момент, когда наш сын – наша маленькая кровинка! – почувствовал себя нелюбимым? Где же мы оплошали?..
– Я знаю… – Снова сглатываю, но тщетно, ком лишь увеличивается в размерах. – Поэтому он обижается на нас с папой?
– Нет, он сказал, что мы разные и вы его любите меньше.
– Это не так… – панический рваный вздох.
– Я знаю, мамочка. Не ругай меня, хорошо? У меня есть один секрет. – ее голос становится совсем тихим, дочка переходит на шепот, придвигаясь ближе ко мне.
– Хорошо, расскажи мне. Обещаю, я не буду ругаться.
– Ромка, мальчик в садике… он хотел дружить со мной. Но он грубый. Влад заступился за меня. А потом Рома стал его обижать. Сказал ему, что родители всегда девочек любят больше, чем мальчиков. Это же неправда?
– Конечно неправда, доченька. Мы с папой любим вас с братом одинаково крепко и сильно вами дорожим.
Ариша тяжело вздыхает, словно вопрос касался жизни и смерти одной из ее многочисленных кукол L.O.L., и прижимается ко мне. Загребаю маленькое тельце в кольцо рук и сжимаю в материнских объятиях.
– Влад еще спит? – спрашиваю, уткнувшись в русую макушку.
– Угу, – щекотливо сопит мне в шею. – Он не заметил, как я выходила из комнаты. Это наш секрет, договорились?
– Договорились.
Ариша не находит себе места. А вместе с ней и я. Возможно, дочка просто долго собиралась с духом, чтобы поговорить со мной. Какая у нас мудрая дочь получилась.
Оказывается, я толком и не знаю, что спрятано в головах моих детей. О чем они думают. Что их волнует и какие у них страхи…
Кирилл
Дверь в кабинет распахивается с таким грохотом, что я вздрагиваю от неожиданности. Без стука, без малейшего намека на субординацию и элементарную вежливость начальник снабжения вваливается в мой кабинет как к себе домой. На лице ни грамма стеснения, лишь победная ухмылка.
– Гордеев, мы это сделали! Мать твою, мы уделали «Промов»! – грохочет на всю приемную и хлопает с громким треском в ладоши.
Шокированное лицо Веры Демьяновны надо только видеть, словами не описать. В приемной не принято шуметь. У нее все строго, а тут… Хотя… если рассуждать объективно, то повод для «шума» есть, и еще какой!
Платон подлетает к черному кожаному дивану у дальней стены и вальяжно разваливается на нем, широко расставив ноги. Самодовольный черт кривит холеную морду, а затем меняет позу так, что щиколотка одной его ноги упирается в колено другой. Отсвечивают ярко-синие носки с логотипом Brunello Cucinelli за несколько десятков тысяч. Понторез откидывает голову назад, скрепляет на затылке руки в замок, громко, протяжно и со свистом выдыхает.