Ася Михеева – Мост (страница 72)

Я молча киваю.

– Может, когда-нибудь… – задумчиво говорит она, – я Стена лет двадцать уже не будила, у него такие сосуды, страшно.

– Заморозка – дело серьезное, – соглашаюсь я. Она кивает и меняет тему.

Хильда почти не упоминает о Шуши, в основном расспрашивает о сестрах. В ее голосе мелькает тень не то чтобы зависти… Но какая-то мечтательность. Вряд ли они тут так уж тоскуют о детях, но азарт строительства новой Земли – это, конечно, соблазнительно. Я, может, и сама бы увлеклась – там столько всякого разного, выбирай не хочу, – но протезы в полной гравитации носить очень неудобно. Мне говорили, что на старой Земле g было немножко поменьше.

Хильда везет меня обратно в кают-компанию, подкатывает к столу, уходит. Я копаюсь в данных. Точнее, я копаюсь в данных о данных. Даты сохранений. Переносы массивов. Траектории изменений. Вроде бы на вид все пристойно – я прохожусь день за днем, час за часом полностью по всем данным с камер, смотревших в сторону окна Доллара, и нет, я не вижу никаких махинаций. Может быть, я просто не туда или не так смотрю. Хильда приходит каждый раз, когда я прошу, устраивает меня, кормит, поит, приносит сухие полотенца, предлагает какой-то приятно пахнущий крем для волос (я не отказываюсь), делает мне массаж спины («Дитя, это возмутительно, в каком состоянии твои мышцы») и отвозит меня в местный аналог качалки. Так проходит несколько дней – я не считаю, мне не до того. Текк хитрит. Зачем он хитрит?.. Что ему от меня скрывать, когда уже столько рассказано?

Наконец я сдаюсь.

– Капитан Текк, – говорю я в пустоту, оттолкнувшись обеими руками от стола – коляска чуть отъезжает и останавливается, – прошу вас, верните меня на «Гвоздь». Я изучила те материалы, которые хотела изучить.

– Ты не обязана возвращаться, – отвечает динамик.

– Обязана.

– Добро, дитя.

Хильда приносит мой скафандр. Он чист, приятно пахнет изнутри и полностью перезаряжен. Меня, и горелку, и пустые кислородные баллоны, по-прежнему прикрученные к ней, грузят в маленький автоматический кораблик. Хильда улыбается на прощание и машет рукой. «ВолгаЛаг» выплевывает меня в сторону «Гвоздя».

В этот раз все происходит быстро. Два часа на ровной тяге, переворот «вверх ногами» на последней трети, торможение, плавный вход в открывшуюся прямо подо мной шахту. Клипса аккаунта над ухом оживает.

– Сержант Србуи Кульд, – чопорно говорит «Гвоздь» и замолкает. Для меня явно нет готовой программы действий типа «засунуть ее в морозильник» или «немедленно доставить на выволочку». Впрочем, второе я сейчас сама себе организую.

– Гвоздь, согласуй мне расписание с Валуевой.

– Сержант Кульд, доктор Валуева готова принять вас немедленно.

И, заметьте, никаких биологических проверок.

Валуева курит и смотрит в интерактивное окно. Вид у нее усталый.

– Рассказывай, – роняет она, не глядя на меня.

– Моя третья мать, Шуши, имеет общий со всей командой «ВолгаЛага» генокомплекс. Не заметный, распределенный. Думаю, что программа Ернина искала именно его. Хотя Текк удивился, что Ернин знал о нем. На «ВолгаЛаге» мне предложили остаться у них вместо матери. Ездила я, потому что хотела просмотреть все их данные по исчезновению окна прямо на месте. Мне позволили это сделать. К сожалению, ничего нового я не нашла.

Валуева молчит.

– Больше ничего, – говорю я.

– А твои видения?

Я моргаю.

– Видения как обычно. Продолжаются.

– Насчет генокомплекса понятно, поднимем пару человек, изучим вопрос. Садись. Рассказывай.

Я рассказываю, она внимательно слушает, записывает. Черт ее знает, какие выводы она делает из моих галлюцинаций, но ей по-прежнему интересно. А вот о «ВолгаЛаге» и тамошних развлечениях – не очень.

– Извините, – не выдерживаю я, – но капитан Текк дал понять, что у них с капитаном Картрайт какой-то старый конфликт… Э-э-э… Что мне можно об этом знать?

Валуева кряхтит и морщится.

– Главное, что ты должна знать о застарелых конфликтах людей такого возраста, – это то, что они уже стали несущими конструкциями. Они ненавидят друг друга с тех пор, как тебя еще и на свете не было, – и это с учетом твоих холодных лет. Причина уже неважна. Прими как физическую константу.

Глубокой ночью я просыпаюсь, двумя руками держась за спящего Маккензи. Я думаю: вот мы с ним ровесники. Предположим… Предположим, мы прожили жизни бок о бок, мы родили и вырастили ребенка. Мы ссорились, мирились, бывало, что изменяли друг другу, но возвращались и уже не мыслим жизни по отдельности. Но… Но лет десять-пятнадцать назад мое тело вдруг перестало стареть и обновилось. У меня выросли новые ноги, затянулись шрамы. Я проживу еще очень, очень много лет. А Маккензи умрет.

Я плачу, потому что капитан Текк прав и так нельзя. На следующий день, когда я выхожу на свою обычную прогулку, оказывается, что мне запрещен проход в офицерские этажи, а моей каютой переназначена комната в секторе внешних техников.

Всего четыре дня спустя дождь перестал. Два дня я таскалась по порту за Финдлейсоном, размахивавшим списком длиной с себя, который ему оставил Битти, и мешавшим людям жить. Нужно было грузить в вагоны большие бруски со смешным названием «сони», грузить рельсы, грузить и отправлять вверх по долине корм для лошадей, какие-то детали для всего, какие-то инструменты, разборные домики для верхнего депо и черта в ступе. Примерно каждый третий отгрузчик пытался Финдлейсона обмануть, что даже в первый раз и получилось (так я узнала, что Финдлейсон не держит в уме таблицу, пришлось сесть и рисовать палкой на песке прямо за какими-то руинами, благо руин в этом городишке хватало). Второй раз я не стала ждать, пока Финдлейсон среагирует на очевидное фуфло сам, взвыла сиреной, Финдлейсон подхватил, и «сонь» из стопок по четыре быстро перевязали в стопки по шесть, как и значилось в накладной. Зачем подворовывать здоровенные деревянные бруски? Дров по городу валяется выше крыши?

Битти вернулся на третий день, похвалил Финдлейсона и велел ему идти за дальнейшими распоряжениями к Кемпбеллу, а меня и Аткинса отправил сопровождать малахольного светописца с его вагоном снаряжения на перевал, чтобы тот наделал там пейзажных картин. Так светописец был человек не злой, но несколько дней назад ему угробили всю предыдущую работу несколько Биттиных подчиненных, которые пришли заказать себе портретов. Они долго стучались в дверь, а когда светописец велел им убираться к черту, сломали запор и вошли. Проблема была в том, что обработка светописных картин требовала полной темноты, и, поскольку вместе со строителями вошло довольно много света, почти все пластинки с предыдущими изображениями полетели на выброс.

Я так и не могу взять в толк эту светопись. Все, что я видела здесь раньше, указывало на низкую магичность, да и описание лоции твердо относило ее к низкомагичным, но то, как в почти полной темноте при красно-коричневом тусклом фонарике на стеклянных пластинках Фентона проступают фигуры людей, холмов и зданий – это же не может быть технологией? Или может? Вернусь, спрошу у Братьев, они должны знать. Фентон все еще взрыкивает при виде формы строителей, но ехать на перевал ему нужно, а снаряжения у него много, так что постепенно он сменил гнев на милость. За два дня мы нашли ему подходящую платформу – его собственный экипаж пришлось снять с колес и переставить на доски, прибитые сверху на вагонное основание. А кто это будет делать? Не сам же Фентон и не мы с Аткинсом – прислали все тех же работяг Битти. Ехать по этой местности можно только и исключительно по Биттиным рельсам, все остальные дорожки и тропинки рано или поздно приводят к взрытой непролазной грязи. Даже солдаты, марширующие туда-сюда по долине, норовят забраться на насыпь и идти между рельсами – быстрее выходит. Вагоны тащат лошади, а вот наверх, на перевал, по словам Аткинса, груз затаскивает паровая машина, и вокруг нее-то и уехал колготиться сам Битти.

Я сижу на крыше фентоновского домика. Мимо проезжают дома, палатки, руины, деревянные пирамиды сигнальных башен, какие-то турки на верблюдах и осликах, группы солдат, бредущие вдоль дороги попутно нам или навстречу, меня встряхивает на каждом стыке рельсов – ну, не сильно встряхивает, не сравнишь с тем, как ехать на лошади. Аткинс предпочитает передвигаться верхом и уже ускакал куда-то вперед.

Справа – холмы. Слева – холмы. С одной стороны, меня волнует, что я уезжаю от бухты и стоящих в ней кораблей, но с другой – мы с Финдлейсоном обегали эту бухту всю, даже с западной стороны, где для Битти начали выравнивать на склоне место для дополнительной ветки рельсов. Сейчас с той пристани до железной дороги всё таскают на горбу солдатики, в лучшем случае возят турки на своих телегах. Я спросила у Финдлейсона, что такое волы, Финдлейсон пошел бурыми пятнами. Оказалось, что турки кастрируют не только мальчишек, но и домашних животных, примерно с той же целью. Но ему стоило большого труда мне это объяснить, и главное, я никак не могла взять в толк, что его так смущает, пока наконец не сообразила, что таким образом он пытается меня не обидеть. Неловко вышло, да.

Но нет, никого из Братьев в бухте мне не попалось. Понятно, что очень многое зависит от характера – если бы здесь был Ззу, он, скорее всего, уже стал бы правой рукой самого Битти, ну или по крайней мере о нем знала бы вся бухта. А вот Рри или Лмм вполне могут тихо сидеть на баке какого-нибудь из кораблей и с благожелательным видом поплевывать в воду, пока я тут прыгаю по берегу. Ну ничего, обследую пока тот конец путей, благо это не так и далеко. По словам Аткинса, рельсы идут полторы мили до большого холма, на котором когда-то была какая-то деревушка, а сейчас Битти поставил там большой склад для всего, что надо везти на войну. Потом рельсы ведут к перевалу, и наверх груз ползет на веревках – лошади там не справляются. После перевала рельсы только строятся – туда сейчас и уехал Битти, а дальше по плоскогорью идет все та же разбитая дорога, по которой постоянно слоняются туда-сюда солдаты, потому что даже рационы им возят через пень-колоду на все тех же турецких телегах. Раньше, сказал Аткинс, солдаты топали от боевых позиций до самой Балаклавы, чтобы просто набрать жратвы на свое подразделение. Теперь, слава железной дороге, им приходится переться только от боевых позиций через все плоскогорье и вниз по склону, а тут уже и склад.