Ася Михеева – Мост (страница 69)

– Никого не ранило?

– Хм. Нет, мы просто не будим траченных, – говорит скуластая с таким недоумением, будто я у нее спросила, каким концом держат ложку в руке.

Я пару секунд перевариваю. Ну да. У них полмиллиона человек в морозилках. Боевое дежурство, насколько я слышала, – тысяч двадцать самое большее, а то и меньше, а оттуда все равно обратно в морозилку, кто жив остался. Зачем им протезы, ну. Техничненько, да.

Еду на коляске. Чувствую себя… Ну, плохо чувствую. На «Гвозде» я нормальный человек, а на поверхности так даже продвинутая модель повышенной проходимости. А тут что?

Зато не надо думать, куда сесть. Подвезли к столу, поставили.

Стол длинный, вытянутая буква U, я сижу у внешнего основания одной из ножек. Еда вся в одноразовых гелевых сосках, на вкус прилично, а вот текстура либо жидкая, либо полужидкая, у нас как-то давно от этого отказались, а эти как первый год в пространстве.

Я ем. Вокруг меня приходят, уходят, едят, о чем-то разговаривают женщины. Молодые и средних лет, ни одной пожилой. Все обморочно хороши собой, хотя и очень по-разному, не то чтобы были похожи на стайку клонов. Текк совсем с ума сошел за все эти годы? Ладно, нет мужчин – он имел право набирать в команду всех, кого захочет, – но где хоть одна бабка? Тоже в морозилке? Я старательно жую, стараясь не слишком заметно стрелять глазами во все стороны. С другой стороны, а чего тут подозрительного, я тут впервые, любопытство законно.

Звонко цокая незапененными подошвами, вбегает очередная царевна со стопкой пластика.

– В завтрашней группе смотрите какие лапочки! Я на двоих пометку поставила, остальных разбирайте!

За столом оживление, стопка разлетается по рукам, женщины разбиваются на маленькие группки, листки передают из рук в руки. Девушка, которая принесла их, в упор смотрит на меня, подносит руку к виску, ахает.

– Шуши? Так она жива? Вот коза! – И расплывается в улыбке.

Остальные отрываются от приятного изучения чего-то мне неизвестного, поглядывают поочередно на нее и на меня.

– Была жива сорок лет назад, – поясняю я девушке на всякий случай, – я давно в пути.

– Сколько тебе лет? – очень серьезно спрашивает вчерашняя негритянка. В изучении карточек она участия не принимает, сидит строго напротив меня и занимается своим делом в каком-то планшете.

Я открываю было рот, но она поднимает палец и строго уточняет:

– Сколько тебе на самом деле лет?

Если бы Валуева не озвучила мне все цифры, я бы сейчас могла и растеряться. Тридцать семь лет я валялась в запасниках «Гвоздя», пока не понадобилась ернинской программе. До этого – четыре года в морозилке орбитальной станции Убежища, где, собственно, и рассчитывала проснуться. Итого мне сейчас…

– Шестьдесят три года.

– Ноги ты потеряла после первого климакса?

– Чего?

– Когда у тебя был первый климакс? – терпеливо уточняет она.

– Какой, блин, климакс, мне теплых-то двадцать два, по мне не видно, что ли? – сердито отвечаю я.

Они переглядываются снова.

– Ты лежала в морозилке?

– И лежала бы дальше, если бы меня по генной карте не подняла ернинская программа.

Темнокожая девушка роняет планшет.

– Ернин умер!

– Давно умер, – соглашаюсь я, – но оставил капитану Картрайт какую-то программу. Программа порылась в морозилке и подняла меня.

– Я доложу капитану, – тихо говорит рыжая.

– Да, – кивает темнокожая.

Остальные, надо сказать, тоже как-то поскучнели, карточки отложили и все таращатся на меня.

Я отставляю в сторонку пустую грушу из-под протеинового пюре, складываю руки перед собой и смотрю на девушку напротив.

– А можно мне ну хоть что-нибудь объяснить?

Они опять переглядываются.

– Она дочь Шуши, – говорит рыжая, – и, кстати, лично она ни в чем не виновата.

– В чем именно я не виновата?

– Сейчас узнаешь, – с кривой усмешкой говорит темнокожая, барабанит тонкими пальцами по столу, окидывает взглядом тех, кто стоит рядом. – Оглянись вокруг. Все мы, а также твоя мама, ты и, боюсь, твои сестры – все мы носим один примечательный генокомплекс.

– Но мои гены лежат открыто в базе, – удивляюсь я. – Никаких особенных генокомплексов у меня нет.

Она гадко улыбается.

– Он распределенный. Чтобы его найти, надо знать, что ищешь. Полторы тысячи маленьких, очень маленьких вкраплений в латентных зонах. То есть в обычно латентных.

– Понятно, – говорю я.

– Этот генокомплекс ничего, от слова абсолютно, не дает человеку до момента свертывания полового гормонального фона…

– Кроме форсирования защиты яйцеклетки, – мрачно добавляет скуластая с той стороны стола. Остальные понимающе кивают.

– Да, кроме этого. Ты бесплодна, ты знаешь это?

– Да, Эвелин предупреждала, что я не смогу забеременеть естественным путем, – киваю я.

– Эвелин?

– Она врач, как и Шуши. Но Эвелин больше с нами, детьми, занималась, а Шуши – хирург, мы ее почти и не видели.

Женщины опять переглядываются.

– Шуши всегда хотела быть нормальным врачом, просто лечить, – говорит у меня за спиной рыжая, – чего удивляться?

– Тогда зачем? – Негритянка кивает на меня, голос ее срывается.

Ответа нет.

Скуластая подсаживается поближе, пристально смотрит на меня.

– В момент окончательного прекращения половой функции наш замечательный генокомплекс обнуляет значение апоптоза по всему организму и запускает регенерацию к той точке, когда половой статус только что сформировался. Регенерацию всего, что только можно регенерировать. Мозг. Кости. Сердце. – Она ухмыляется и проводит пальцем по скуле. – Зубы. Волосы. Кожа… – она кивает на мои колени, – ноги.

Я обалдело хлопаю глазами.

– Регенерация?

– А теперь трудная часть. Скажи, дитя, как называются люди, у которых в жизни есть момент запланированного прекращения половой функции?

Я озираюсь. Они все молчат и смотрят на меня. Ни одного мужчины. Ни одной старухи.

– Климакс? – говорю я. – То есть женщины?

Они молчат.

– А что мужчины? – спрашиваю я.

Скуластая усмехается.

– Можно кастрировать. Тогда, может быть, сработает.

– Но…

– Ну, – обводит она рукой стол, – много ты видишь мужчин, которые согласились попробовать?

– А что стало с теми, кто не согласился? – осторожно спрашиваю я.