Ася Михеева – Мост (страница 61)

Я бы на месте Доллара Ернина в обе щеки расцеловала за такую гору нетривиальных данных, а он… Ну, может, это был эффект того, из-за чего Ё Мун Гэна выслали, политика? Сейчас поди пойми без историка.

Так-то по делу мне интереснее всего вопрос о том, как исследовался кусок пространства, где начинался прожженный восьминожкой мост Солнце – Тау Кита. Окно исчезло, а что-нибудь – ну хоть что-нибудь, хоть гравивозмущение, хоть магнитное поле, хоть гаек ведро, ну хоть что-то – оставалось? Ничего не пишут, сволочи.

Приходится трясти эту переборку. Сходила к историку, потребовала от него поискать косвенные данные – может, кто-то из наблюдателей и участников эксперимента со стороны Солнечной системы оставил какие-нибудь записки, может, слухи какие-то в базе – раз ты не спишь, так и работай. Историк через пару дней прислал сообщение: «Ничего, продолжаю искать», – а я ковыряюсь в архиве, пока из совершенно открытой базы научных данных не выуживаю публикацию уже знакомой мне долларовской аспирантки «Исследование области пространства после резонансного (?) уничтожения окна Доллара в зоне 17-95-66, орбита Квавара».

Квавар еще какой-то, вообще не помню такой планеты. В статье очень витиевато и с большим количеством таблиц рассказывается, что от схлопнутого окна не осталось ничего и даже определить точку схлопывания точнее, чем несколько сотен метров, не представляется возможным.

Надо успокоить историка. Прошу «Гвоздь» скинуть ему статью и дать отбой поиску и снова иду в качалку, чтобы кого-нибудь не покусать. Во время наружных вахт «ВолгаЛаг» издевательски поблескивает, проходя у меня над головой вместе с дальней сдвоенной звездой. За то время, которое я не сплю, сдвоенная звезда перестала напоминать грушу и разделилась на два ясно различимых светила – мы сместились на своей орбите. А «ВолгаЛаг» смещается вместе с нами. И если бы окно Доллара оставалось действующим, оно тоже было бы где-то рядом.

Украсть катер, да даже одноместный истребитель, невозможно. А просто подпрыгнуть на поверхности, отлететь на центробежной силе и потихонечку уползти к «ВолгаЛагу» на аварийной рулежке скафандра у меня что-то не хватает отчаяния. Ну допустим, кислород я потребляю на 12 процентов медленнее, чем большинство ремонтников, и нормального шестичасового запаса мне хватит на шесть с половиной. Но до «ВолгаЛага» тысячи две километров, разгоняться слишком быстро нельзя – выжгу запас, и чем тормозить? Влететь в тюремный борт со скоростью двести километров в час – мало радости, а если трюхать потихонечку, заведомо не хватит кислорода. Ни уточнять расстояние, ни спрашивать у народа, где бы промыслить лишний кислород, не хочу. «Гвоздь» услышит и с большой вероятностью свистнет о моем интересе тому или той, кто запретил мне поездку к соседям.

Я трачу на ожидание и пассивную разведку три недели. Так-то мне не скучно: читать про восьминожек мне нравится (если не заставлять меня воспроизводить формулу расчета); с Маккензи, Лалом и подругой Лала, Эжени, мы играем в преферанс; опухоль на наружном шраме выложили сначала внутренней обшивкой, а потом точечно залили инертным гелем для уменьшения газопотерь. Жизнь моя, в сущности, неплоха. А когда свободно ползаешь на четвереньках между витками спирали и опухолью там, где человеку с подковками на ступнях пришлось бы жестко фиксироваться на растяжках, – бодрит. Приятно чувствовать себя незаменимой. Проходимость в узких щелях у меня уникальная.

И тут-то все и происходит. Я стою под опорами спирали согнувшись и работаю – вошка здесь обкусает слишком грубо, а убрать надо только самый жесткий хитин по краям трещин, и пусть ровненько нарастает вверх по опоре, ничего страшного. В заушнике кто-то рявкает. Саид.

– Группа, отбой тревоги, – тут же торопливо говорит он, – работаю с Ли.

Ну понятно, адресовал в группу то, что хотел сказать в личку, – бывает. Но народ-то любопытный.

– Чего там?

– Да Ли горелку перестегивает.

– Помочь?

– Саид, Ли, помощь нужна?

– Порядок, порядок, – успокаивающе бормочет Саид. – Порядок отцепа спутал, бывает.

Часть несущих спираль конструкций – из простого инертного металла, без псевдобиологии; иногда приходится таскать с собой плазменную горелку. Баллон, разумеется, тяжелый и, разумеется, норовит отлететь по центробежной силе в условный верх. И есть, разумеется, порядок передвижения баллона: отцепил трос в одном месте, перецепил в другое, убедился, что держит, – и тогда можешь что-то делать со вторым и третьим тросом. Плюс сама горелка, понятное дело, создает реактивную тягу, не то чтобы могучую, но учитывать ее надо. А Ли, видать, спросонья – что он, вторую или третью смену как встал? – чего-то напутал. Так-то на этом чертовом баллоне отлетишь – замучаешься назад возвращаться… И тут я чувствую, как у меня от ужаса сводит мышцы спины. Нет-нет. Я не хочу летать по системе Алголя верхом на стеклолитовом баллоне с горючим газом. Спасибо, нет. Так-то в горелке добрых пять часов бесперебойной работы, можно хорошо разогнаться, и на торможение хватит… и управлять ее соплом удобнее, чем аварийными выхлопами скафандра…

Заканчиваю смену, с трудом встаю на протезы и иду к себе таким шагом, будто пристегнула их в первый раз. Не доходя, сворачиваю и бреду к Маккензи. Надо сразу сказать ему, что я не за сексом – просто не смогу сегодня заснуть одна.

В темноте, вцепившись в храпящего Маккензи обеими руками, я просыпаюсь, рыдая от ужаса. Во сне я перезаряжала горелку. В жизни я никогда не делала этого сама, видела, конечно, много раз. В паз рамы горелки вставляется сменный кислородный блок. Снизу на раме – фиксатор для запасного блока.

Кислородные блоки те же самые, что и в аварийном дыхательном запасе. Незачем было делать разные баллоны для разных целей, хватает разных переходников.

Сменного кислорода к горелке можно примотать хоть пять блоков. Никто не удивится. В каждом сменном блоке два часа дыхания. А травить метан из горелки можно и без огня, тягу он создаст и так.

Маккензи просыпается и обнимает меня. Ничего не спрашивает, просто молча держит. Я плачу, но потом все-таки успокаиваюсь и засыпаю. Не сегодня. Даже не завтра. Спи, спи, Србуи.

Меня везут по коридорам «ВолгаЛага» на обычной грузовой тележке. Сижу, держусь руками за края. Хоть не заставили лечь. Мой скафандр свернули и засунули вниз, в корзину. Еду в полной пассивности и разглядываю стены. Где-то – милый родной металлохитин, где-то – инертный металл, а то и странная ноздреватая керамика. Потолок светится ровным голубоватым светом. Больше разглядывать нечего, тележку толкает человек в костюме биозащиты, рядом второй – такой же.

Один из них бормочет что-то вполголоса, похоже, обсуждает ситуацию по корабельной связи.

Тележка сворачивает. Комната с медицинским оборудованием. За нами герметично закрывается дверь, тележка останавливается, мой возчик отходит и щелкает тумблером на стене. Что-что? А, стерилизация коридора. Что они думают, у нас на «Гвозде» чума, что ли?..

Меня на диво – для такой встречи – неунизительно обследуют. Каждый раз на стене показывают короткий видеоклип, где именно и как именно надо поскрести ватной палочкой. Потом вручают саму палочку. После обрезают мягкий кончик палочки в пробирку, а то место, за которое я бралась руками, – в явно стерилизуемую мусорку. Надевают плотный браслет, который немножко чешется с тыльной стороны запястья и начинает вдруг надуваться, как клещ, – а, это кровь набирают. Дают попить воды. Предлагают воспользоваться туалетом (который, похоже, соберет свою долю анализов сам), помогают сползти с тележки и поудобнее ухватиться так, чтобы сесть на толчок. Вокруг меня мигают, посвистывают и тикают разные приборы, изучающие мою биологию и сопутствующую флору.

В этих милых хлопотах проходит часа полтора, после чего оба волгалаговских медтеха синхронно стаскивают шлемы и снимают комбинезоны.

Это две нестерпимо, неправдоподобно красивые женщины. Одной из них на вид лет сорок, тонкие ниточки седины в рыжих волосах, тени морщинок от улыбки вокруг глаз. Второй едва ли есть восемнадцать. Она чернокожая, остриженная почти наголо, голова на длинной шее – как цветок, губы крупные, да еще и припухлые и чуть потрескавшиеся, как будто она полночи целовалась. Впрочем, может, так и есть, откуда мне знать.

– Секвенирование пусть само заканчивается, – распоряжается девушка, – патогенной флоры не обнаружено, вези ее на релаксацию. Поспит, поест, вымоется, там уже будем решать.

Как, однако, прекрасно. Я-то ожидала, что меня посадят в какую-нибудь свободную камеру, поди есть у них такие, а то и вовсе сразу вышлют обратно.

Рыжая кивает. Вдвоем они в один взмах усаживают меня обратно на тележку, и рыжая везет меня по гулкому и пустому свежестерилизованному коридору куда-то, где дадут поспать и поесть. Я с трудом подавляю истерический смех. Ай да сержант Кульд. Как это тебе удалось не свернуть себе шею?

Рыжая везет тележку по незнакомому типу помещений – двери по обеим сторонам каждые четыре метра, каждая сверху забрана крупной металлической решеткой с мощным фиксатором на стене почти в полуметре от косяка. В самом конце коридора одна из решеток собрана в узкую гармошку, дверь распахнута. Камера. Лежанка, санузел, бархатистые упругие стены. По потолку бегут волны динамического узора. Напротив входной двери – еще одна дверь. В ней ни ручки, ни считывателя – ничего, видимо, открывается она только и исключительно с той стороны.