Ася Исай – Измена. Любовь, которой не было (страница 2)

Дима не идёт провожать, он занимается своими делами. Дверь за мной закрывается с привычным мягким щелчком.

В машине я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном Москва плывёт серыми мокрыми пятнами: Садовое кольцо гудит, фары машин размазываются в каплях дождя золотыми и рубиновыми полосами. Небоскрёбы уходят вверх, тяжёлые, мокрые, подсвеченные холодным синим.

Город, который был моим, теперь кажется вмиг ополчился против.

В электричке пахнет мокрым картоном, растворимым кофе и пылью от старых сидений. Я сажусь у окна в почти пустом вагоне. Поезд набирает ход, колёса стучат ритмично, убаюкивающе. А я не могу сидеть спокойно.

Убегаю в тамбур подышать, прижавшись спиной к холодной металлической стене. Дверь в вагон закрыта, но сквозняк всё равно гуляет по ногам. Я рыдаю. Слёзы горячие, солёные, текут по щекам и капают на воротник куртки. Грудь сжимает так, что каждый вдох даётся с усилием.

Традиционные ценности, которые я всегда уважала, кричат внутри: «Семья превыше всего. Ты обещала после болезни. Ради детей, которых у вас так и не получилось. Ради того, чтобы не быть одной». А самоуважение отвечает: «Может вспомнишь и про свои чувства?»

Прижимаю ладонь к груди. Любовь к нему всё ещё здесь. Тёплая, привычная. ЕЕ невозможно вычеркнуть. Но она смешана с такой болью, что хочется вырвать её с корнем.

Стою в тамбуре так долго, пока ноги не начинают ныть. Возвращаюсь в вагон, сворачиваюсь на сиденье калачиком и закрываю глаза. Поезд несёт меня дальше от Москвы.

Дальше от всего, что я знала.

Станция «Лесная» встречает меня запахом мокрой хвои, сырой земли и дыма от чьих-то печей. Уже темнеет. Небо низкое и хмурое.

Я выхожу с чемоданом, колёсики гремят по деревянному перрону. Такси до домика — старый «уазик» с водителем, который молча жуёт семечки. Дорога разбитая, машина трясётся, и каждый толчок отдаётся в моей груди.

Домик который я арендовала ночью стоит на самом краю заповедного леса. Крыльцо скрипит под ногами.

Ветер приносит запах прелой листвы, хвои и чего-то дымного, далёкого. Лес шумит тихо, ветки трутся друг о друга.

— Что я здесь делаю, дура городская? — руками обнимаю себя за плечи. Куртка тонкая, апрельский вечер пробирает до костей.

Колодец во дворе — старый, со ржавой ручкой. Печка внутри, наверное, не лучше. Я пришла сюда искать тишину, а нашла только пустоту и страх.

Внутри дом пахнет сыростью и старым деревом... Половицы скрипят под ногами. Я включаю свет, но вместо помпезной хрустальной люстры, загорается тусклый светильник у стола. Тени ложатся длинные, жёлтые.

Печь стоит в углу с открытой дверцей. Действую наугад. Закладываю немного дров, чиркаю спичкой. Пламя вспыхивает ярко-оранжевым, но дым идёт обратно, густой, едкий. Я кашляю, кашляю так, что глаза слезятся, горло жжёт. Дым заполняет комнату серой пеленой, пахнет горелой смолой и старой золой. Я машу рукой, открываю окно. Холодный воздух врывается, но печь всё равно не разгорается как следует.

Сажусь прямо на пол, спиной к стене. Дерево холодное даже сквозь свитер. Набираю единственный номер, абонент которого меня поддерживал, несмотря ни на что, в этой жизни. Гудки длинные, протяжные.

— Алло, доченька? — голос мамин тёплый, но сразу встревоженный. — Что случилось? Ты где?

— Мам… я в деревне. Уехала от Димы, — пытаюсь говорить ровно, но голос ломается:

— Вернись, доченька, — горько вздыхает. — Семья — это святое. Что бы ни было, надо прощать. Ты же знаешь, как это бывает. Вернись, пока не поздно.

Её слова ложатся на меня тяжёлым одеялом. Семья. «Не рушь то, что есть». Я кусаю губу, чтобы не заплакать снова. Внутри всё сжимается — та же борьба, что и в тамбуре поезда. Прощать? Остаться? Быть «хорошей женой», как меня учили?

— Нет, мам, — говорю тихо, но твёрдо. — Я не могу. Не сейчас.

Кладу трубку. Тишина в домике становится густой, почти осязаемой. Печь, наконец, начинает потрескивать по-настоящему. Запах дыма становится мягче. Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — чёрный лес, только силуэты деревьев и далёкий свет одного-единственного фонаря у соседнего дома.

Если даже мама говорит, что нужно вернуться. Может и правда стоит оставить гордость здесь, и вернуться к мужу?

Глава 3

Я могла бы пойти на станцию, пока не стемнело окончательно, и все еще ходят электрички. Могла бы.

Но вместо этого кладу телефон на стол. Пальцы чуть дрожат. Не от холода, а от той внутренней борьбы, которая всё ещё кипит в груди. Говорю вслух, будто убеждаю саму себя, и голос мой звучит непривычно громко в этой тишине:

— Останусь. Хотя бы на ночь.

Слова отскакивают от стен и возвращаются эхом, слегка искажённые, как будто дом сам решает, соглашаться ли со мной или отговаривать. Половицы под ногами скрипят в ответ.

Оглядываюсь вокруг. Маленький, круглый столик на кухне стоит в центре, потёртый, с тёмными кругами от когда-то пролитого чая или кофе. Над ним низко висит лампа с абажуром. Свет от неё льётся тёплым, чуть желтоватым кругом, выхватывая из полумрака трещины на потолке и паутину в углу, которую никто не удосужился снять.

В спальне, за приоткрытой дверью, широкая кровать, застеленная покрывалом в мелкий цветочный узор.

Я не хочу раскладывать вещи из чемодана. Но руки сами тянутся, и вот уже джинсы висят на спинке стула, свитера и футболки находят своё место стопкой в комоде.

Разглаживаю складки на ткани и замечаю обручальное кольцо. Предательство Димы жжёт изнутри, как свежая развороченная рана, но здесь, она хотя бы не раздирает на части.

Чтобы не сойти с ума от этой оглушающей тишины, решаю осмотреться. Надеваю куртку, которая висит на веранде явно для таких неподготовленных гостей, как я.

Воздух сразу обволакивает меня. Апрельский вечер прохладный, но не колючий — он гладит кожу, проникает под воротник, несёт с собой первые весенние ароматы.

В саду яблони и вишни стоят в бело-розовой дымке, лепестки чуть подрагивают от лёгкого ветерка, и каждый из них кажется живым. Запах врывается в лёгкие так неожиданно, что я замираю на ступеньке.

Впервые после города дышится легко. Я делаю глубокий вдох, и лёгкие будто просыпаются после долгого сна в душной комнате. Глаза на миг увлажняются, но не от боли, а от внезапного облегчения, которое разливается по телу тёплой волной.

— Я со всем справлюсь, — шепчу в никуда.

Ветка яблони задевает моё плечо. Мягко, почти ласково, и лепестки касаются щеки. Закрываю глаза на секунду и просто стою. Сердце стучит ровнее, ритм его становится глубже, спокойнее, и я чувствую, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, в шее, в висках.

Боль от предательства Димы не уходит — она всё ещё сидит под рёбрами тупым ножом, давит, проворачивает свой нож при каждом воспоминании о его глазах, о тех словах, которые я не могу забыть.

Но здесь, среди цветущих деревьев, среди этого бело-розового облака и жёлтых вспышек одуванчиков, она хотя бы не душит. Не сжимает горло железной хваткой, не заставляет дышать через силу.

Вечер сгущается быстро. Небо из серого становится густо-фиолетовым, с первыми звёздами, которые прокалывают темноту, как крошечные иглы света.

— Наверное, так и ощущается правильный выбор?

Будто в подтверждение своим мыслям я замечаю это.

У края леса, за садом, появляется странное свечение. Неяркое. Мягкое, пульсирующее.

Маленькие золотисто-зелёные точки зажигаются и гаснут в темноте, будто кто-то рассыпал крошечные фонарики в траве. Я прищуриваюсь, наклоняюсь вперёд, и сердце пропускает удар. Не от страха, а от внезапного, почти детского любопытства, которое будит что-то давно забытое внутри.

Что это? Фонари? Грибы? Или просто галлюцинация от усталости, от всего этого дня, который вымотал меня до костей?

Любопытство пересиливает. Ноги сами несут меня вперёд. Трава под кедами влажная, ноги сразу промокают.

Иду вслед за огоньками как зачарованная. Они мерцают, приближаются, манят, и каждый их вспыхивает и вызывает лёгкий трепет в груди.

Не понимаю, что это. Просто иду. Шаг за шагом. Не замечаю, как трава под ногами сменяется мягким мхом, деревья смыкаются надо мной тихо, без предупреждения, их стволы тёмные, покрытые мхом и лишайником, а ветви переплетаются в высокий свод, через который едва пробивается фиолетовый свет неба. Лес забирает меня себе.

Ветки цепляются за куртку, царапают рукава. Под ногой хрустит сухая шишка. Звук резкий, хрустящий, разносится по лесу и заставляет меня вздрогнуть, но не остановиться.

Сердце стучит быстрее, но не от страха. От какого-то детского восторга, который разливается по венам, как тёплый мёд.

Поднимаю руку, пытаюсь поймать один из огоньков пальцами, но в этот миг он гаснет у самой ладони, оставляя после себя лёгкое тепло, как будто крошечная искра коснулась меня и растворилась в воздухе.

И в этот момент меня сносят с ног.

Тело ударяется о землю резко, сильно. Удар отдаётся в позвоночнике, в рёбрах, в голове, и я чувствую, как воздух выбивает из лёгких коротким «ух», оставляя после себя жгучую пустоту в груди.

Меня вжимают в холодный мох. Запах сырой земли бьёт в нос.

Кто-то тяжёлый и твёрдый прижимает меня сверху. Жесткая шерсть щекочет ухо.

Это что, медведь?!