Ася Исай – Измена и развод на десерт (страница 4)
Старуха замирает у печи. Поворачивается медленно, и в её выцветших глазах мелькает что-то… странное. Не пойму что. Хитрость? Жалость? Предостережение?
– Не откажется, – говорит твёрдо, но как-то уклончиво. – Я так скажу – он всё сделает. У него, правда, условия могут быть… специфические. Но это потом. Сначала поешь, отдохни.
Ставит передо мной тарелку блинов. Горкой, щедро. Рядом – варенье в гранёном стакане, тёмное, густое.
– Брусничка, – поясняет. – По твоей бабки рецепту. Она секрет знала – корицу добавляла и гвоздику.
Беру блин дрожащими пальцами. Откусываю и чуть не плачу снова. Вкус детства. Вкус воскресного утра.
– Ешь, ешь, – баб Зина наливает чай из пузатого чайника. – А то отощала вся. На кого похожа? На щепку. Мужики таких не любят.
Все восемьдесят пять килограммчиков моего веса дружно воспрянули. Отощала?! Мужики?! Какие еще мужики…
– Баб Зина, – спрашиваю, дожёвывая второй блин. Варенье сладкое, тягучее, липнет к нёбу. – А что за условия могут быть у этого вашего Петьки? Что значит "специфические"?
Старуха отворачивается к печи. Долго молчит, помешивая что-то в чугунке. Спина напряжённая, плечи приподняты.
– А вот завтра и узнаешь, милая, – наконец отвечает, не оборачиваясь. – Завтра я вас познакомлю. Он… своеобразный человек. Сложный. Но дом починит – это точно. Вот только…
Замолкает. Поворачивается, смотрит на меня оценивающе, как на товар на рынке. Взгляд скользит по лицу, фигуре, рукам.
Это еще что значит?!
Глава 4
Просыпаюсь оттого, что кто-то орёт благим матом прямо под окном. Подскакиваю на продавленной кровати – сердце колотится, как бешеное. Где я? Что происходит?
– Ко-ко-ко-ко-КО! – надрывается петух так, будто его режут.
Ах да. Курлыки. Нижние, мать его. Я в деревне. У бабы Зины. Петуха, возможно, и правда решили… Того…
На часах половина пятого. Падаю обратно на подушку. В городе я бы спала ещё минимум три часа. Но петуху плевать на мои городские привычки. Он продолжает вопить, как оглашенный.
Накрываю голову подушкой. Бесполезно. Крик проникает сквозь перьевую преграду, сквозь стены, прямо в мозг.
– Да заткнись ты! – ору в ответ.
Петух на секунду замолкает, будто удивлённый. А потом заводит с новой силой, словно принял вызов.
Дверь скрипит. Баба Зина заглядывает в комнату, уже одетая, в переднике.
– Вставай, милая! День на дворе. Козу доить пора.
– День? – сажусь, протирая глаза. – Козу?! Но я не умею…
– Научишься! – бодро отвечает старуха. – Не боги горшки обжигают. Вставай давай, Манька ждать не любит.
Манька – это, оказывается, коза. Выясняю это через пятнадцать минут, стоя в сарае в резиновых сапогах бабы Зины. На три размера больше моего.
Коза смотрит на меня жёлтыми глазами. Взгляд недобрый, подозрительный. Я бы даже сказала – презрительный.
– Ну, давай, милая, – баба Зина подставляет низенькую скамеечку. – Садись сбоку, ведро между колен. И не бойся, Манька смирная.
Сажусь. Коза косит на меня глазом и делает шаг в сторону.
– Стой! – командует баба Зина. Манька фыркает, но замирает. – Теперь бери вымя. Вот так, двумя руками.
Касаюсь козьего вымени. Тёплое, шершавое, с редкими волосками. Брезгливость тошнотой подкатывает к горлу. Господи, что я делаю? Вчера сидела в офисе за компьютером, а сегодня щупаю козьи сиськи.
– Не так! – баба Зина отодвигает мои руки. – Нежнее! Она же не железная. Вот, смотри.
Показывает движение – сжимает сосок у основания большим и указательным пальцами, потом последовательно подключает остальные. Молоко брызгает в ведро звонкой струйкой.
– Теперь ты.
Повторяю движение. Ничего. Сжимаю сильнее – Манька недовольно блеет и отставляет заднюю ногу.
– Осторожнее! А то лягнёт.
Лягнёт? Прекрасно. Мало мне позора, так ещё и копытом по лбу получу.
Пробую снова. И снова. На десятый раз из соска выдавливается жалкая капля.
– О! Получилось! – радуюсь, как ребёнок.
– Ага, – хмыкает баба Зина. – Ещё часа два, и на чай хватит.
Но уже через полчаса у меня болят руки, спина, шея. В ведре плещется от силы стакан молока. Манька презрительно жуёт сено, периодически пытаясь лягнуть ведро.
– Ладно, на первый раз сойдёт, – сжаливается баба Зина. – Завтра продолжишь. А теперь пошли печку топить. Хлеба надо поставить.
Печка оказывается ещё большей загадкой, чем коза. Чугунная дверца, заслонки, поддувало. Для меня – почти как пульт управления космическим кораблём.
– Сначала бумагу, – баба Зина суёт мне стопку старых газет. – Комкай и клади. Потом щепки мелкие, потом дрова покрупнее.
Комкаю газеты. "Сельская правда" за две тысячи четвертый год. Вот это раритет… Обложка сообщает о рекордном урожае картофеля. Укладываю бумажные шарики в топку.
– Теперь поджигай.
Чиркаю спичкой. Газета вспыхивает, но тут же гаснет.
– Мало бумаги! И не дуй туда, дым в избу пойдёт!
К четвёртой попытке я вся в саже, волосы пахнут дымом, глаза слезятся. Но огонь, наконец, занимается! Щепки трещат, дрова начинают тлеть.
– Смотри! Горит! – тыкаю пальцем в топку.
– Горит, – соглашается баба Зина. – Только заслонку забыла прикрыть. Весь жар в трубу уйдёт.
Хватаюсь за металлическую заслонку голой рукой. Боль прошивает ладонь – горячая, острая.
– Ай!
– Эх ты, городская! – баба Зина суёт мне прихватку. – Железо на печи всегда горячее. Запомни.
Сосу обожжённый палец. На подушечке уже вздувается волдырь. Прекрасное начало дня.
После завтрака баба Зина решает провести ликбез по грибам.
– Пойдём в лес, – объявляет она. – Грибы после дождя пошли. Научу тебя различать.
Напяливаю свои городские кроссовки, беру корзинку. Баба Зина критически осматривает мой наряд – джинсы и футболка.
– Комары съедят. На, накинь.
Протягивает старую рубашку. Пахнет нафталином и чем-то кислым. Но спорить не решаюсь.
Лес встречает прохладой и комариным звоном. Эти твари набрасываются мгновенно. Жужжат над ухом, лезут в глаза, кусают сквозь джинсы.
– Не маши руками! – командует баба Зина. – Только злее становятся.
Легко сказать. Я машу, хлопаю себя по рукам, по шее, по лицу. Через пять минут вся покрыта укусами. На кой хрен я на это согласилась? Лучше бы Манькин сарай вымыла.
– Вот, смотри, – баба Зина наклоняется к поваленному дереву. – Видишь?
– Грибы?
– Лисички! Хорошие, молодые. Бери.