Ася Долина – У него ко мне был Нью-Йорк (страница 21)

Похожую на себя. Я не могла появиться на прощании перед родственниками, которых я не видела десять лет до того и не увижу ещё столько же после, в облике рейверши с подмосковной поляны, с сознанием, вибрирующим от бита. Я хотела стать обратно той, в чьём мире ещё был дедушка, я хотела домой.

Тем летом между вторым и третьим курсом я взяла с собой на Казантип предельно мало вещей, мне хотелось быть лёгкой, не привязанной ни к чему. Но у меня была ещё маленькая холщовая сумка через плечо, в ней деньги, документы, какие-то мелочи.

И серый камень с фиолетовыми прожилками в форме сердечка, который мне подарил дедушка, это была его последняя безделушка для меня. Кажется, из Израиля. Я взяла камень с собой — талисманом.

И во время одного из рассветов, прямо там, на розовом песчаном пляже, во время кульминации очередного электронного танца, я огляделась и не нашла свою холщовую сумку. Её украли. Мне не было жалко денег, я с лёгкостью попрощалась с деталями той жизни, но камень…

Совершенно не нужный кому-то ещё. И такой важный, неповторимый, неисчерпаемый для меня. Моё непримечательное фиолетовое сердечко, талисман. Который не уберегла. Так и запомню себя восемнадцатилетней, замершей посреди танцпола под открытым небом, и солнце уже поднялось из-за горизонта, но оно только расстраивает меня ещё больше.

И да, тем летом я потихоньку стала прощаться с рейвами, реальность их пересилила. А нашедшему сердечко так с тех пор и обещана награда. Но мне никто его не вернул.

Танцуй, Африка!

В Нью-Йорке мы поселились в Бруклине на перекрестье нескольких исторических районов. Они прямо на наших глазах становились джентрифицированными, сюда постепенно стекалось мультинациональное профессиональное сообщество с Уолл-стрит, потому что снимать жильё здесь было дешевле, а до Манхэттена добираться близко.

Всего восемь — десять лет назад эти районы Бруклина были почти полностью афроамериканскими.

Я не успела задаться вопросом, что это, собственно, значит. Осознание пришло ко мне само, когда в афише моего любимого театра Brooklyn Academy of Music я обнаружила трёхдневное мероприятие под названием «Dance Africa».

Ближе к делу афиши этого фестиваля заполнили весь город: автобусы, остановки, стены метро. Я стала понимать, что готовится нечто грандиозное.

А когда наступили майские длинные выходные, деловой Нью-Йорк стих, а тусовочный, наоборот, разгулялся. Люди принарядились и словно слегка опьянели. У нас ничего не было запланировано на тот уик-энд, и город как будто сам увлёк нас в свой очередной странный трип. На три дня мы попали в параллельную реальность.

Накануне первого выходного нам пришли уведомления по мейлу: район будет перегорожен в связи с открытием некого африканского базара, нужно придумывать маршруты обходов. Мы не обратили внимания на это предупреждение, но на следующее утро стало происходить что-то странное. Мы проснулись от боя сразу нескольких барабанов джембе, от гудящих басов из колонок, от громкого женского смеха, детских голосов и запаха мяса, жаренного на огне.

Под окнами нашего дома стелился по узким улочкам до самого горизонта кипящий жизнью рынок. Сотни палаток, в каждой — предметы африканской культуры.

Разноцветные традиционные одежды, скульптуры из махагони и меди, предметы культов. Майки с Малкольмом Иксом и Соланж Ноулз, платья от независимых афроамериканских дизайнеров, керамические маски языческих богинь. Худи и бейсболки с политическим лозунгом «Black Lives Matter»[12]. Диджейские станции с танцами прямо вокруг них. Босыми ногами — по асфальту.

Дети.

Мороженое, кукуруза и жареная курица. Орехи, карамель, нуга.

Мы с моей маленькой С. спустились вниз, чтобы купить молока, и невольно влились в заряженный какой-то странной энергией поток людей. Сразу в самое пекло. Я не успевала спрашивать, в одежды каких африканских стран были облачены все эти люди — Гана, Нигерия, Камерун, Эфиопия, Кения, ЮАР, Конго, Кот-д’Ивуар, Гвинея Северная или Южная?

Яркие мужские и женские платья из плотных хлопковых тканей, крупные чёрные орнаменты на них, непостижимая архитектура брейдов, косичек, серьги до плечей из лёгкого дерева, цветной кожи и текстиля, колье, больше похожие на марсианские воротники, торжественные макияжи с белыми кружочками на тёмной коже. Колпаки, короны, вуалетки, тюрбаны, чалмы, башлыки, геле, цилиндры, гигантские шапки для столетних дредов.

Десятки модных фриков. Мультяшные дедушки из Америки эпохи сухого закона с цветами в петлицах. Трубки, косяки, граммофоны и фотоаппараты с портативными вспышками.

Пришли на этот пир и фэшн-иконы, одетые во что-то предельно актуальное и футуристичное. Я не могла оторваться от картинок, которые проплывали перед моими глазами. Вышла за молоком, называется.

А когда я села отдохнуть на бордюр, пока дочке делали грим Клеопатры, я разговорилась с мейкап-художницей. Она сказала, что её зовут Мисс Ширли, — лет пятьдесят пять, чудачка в красных очках-сердечках, бывшая танцовщица, её семья давным-давно прибыла на этот берег Атлантики из Ганы, но она всю жизнь — в Северном Манхэттене.

Она жаловалась на ту самую джентрификацию, благодаря которой разные этнические общины Нью-Йорка смешивались и чисто афроамериканские переставали быть таковыми; она говорила, что её бесят белые снобы, которым не нравятся громкие барабаны в парках. Я спросила её, что же это за спектакль «Танцуй, Африка», который идёт в театре под нашим домом, и стоит ли мне купить билет.

Она сказала, что шоу будет особенным.

Билетов не было. Я встала в очередь для тех, кому повезёт получить чей-то ненужный. Я ждала час, за это время фойе заполнилось такими личностями, что всё моё удивление от людей на уличном базаре улетучилось. Эти персонажи были ещё ярче, ещё колоритнее, воздух вокруг них как будто плавился.

Кто это были такие? Наверное, какие-то высокопоставленные главы афроамериканских общин, старейшины и религиозные лидеры. Выглядело всё это как тайный съезд чародеев, который я почему-то вижу, будучи обыкновенным человеком.

Пожилые мужчины опирались на старинные посохи с головами хищных птиц, львов и анаконд на рукоятках. На пальцах их красовались огромные цветастые перстни. Женщины в летах, словно обёрнутые в золотую бумагу для упаковки с головы до пят, обмахивались метёлками из розовых страусиных перьев и слоновой кости.

Представление шло уже минут десять, когда нам троим — мне, моему Д. и дочке — продали наконец-то билеты в самую середину партера. Нас пустили в полной темноте в зал. По атмосфере там было как на разгорячённом стадионе во время финальных пенальти. Или в большой общей сауне.

А дальше начался калейдоскоп картинок, от которых до сих пор рябит перед глазами. На сцену поднялась пожилая напомаженная всхлипывающая чиновница, которая сообщила, что двух недель до того великого дня не дожил некто Чак Дэйвис. И она, как иудейка, просит всех встать и прочитать вместе с ней молитву на иврите. Весь этот удивительный зал внезапно встал с кресел и начал, утирая слёзы, повторять молитву. Встали и мы, повинуясь энергии толпы.

Потом нам показали короткий фильм об этом Чаке Дэйвисе — великом культуртрегере афроамериканского Бруклина. Сорок лет назад он начал преподавать ньюйоркцам африканские танцы и объединять таким образом разрозненные чёрные общины.

И вот началось само шоу. Огромный живой оркестр, состоящий из десятков разных барабанов и ударных инструментов, и самые крутые современные танцевальные афроамериканские труппы Нью-Йорка. Они впервые репетировали вместе — специально и эксклюзивно для этого спектакля. В их числе, судя по шквалу аплодисментов, были и настоящие кумиры публики — мальчиковая хип-хоп команда, показывающая акробатику уровня «Цирка дю Солей».

Сюжет спектакля был условно таким: двое парней из враждующих уличных банд после небольшого танцевального баттла нацеливают друг на друга пистолеты, и за ними приходит смерть. А дальше — путешествие в загробный мир. Страшный, шаманский, ритуальный, с куриными лапами и куклами вуду.

Такой подлинной, бешеной, артистической страсти я не видела никогда в жизни. Герои как бы опускались всё глубже в ад, познавая свои корни, знакомясь с самой сутью забытой ими культуры далеких предков. Потом к жизни их пытались вернуть какие-то лукавые черти с длинными изогнутыми курительными трубками в зубах.

Финалом ритуала стало обсыпание лиц героев мукóй. Они стали белоснежными и очень страшными. Зато ожили. Смешно, накануне мы были на балете Ратманского в Метрополитен-опере, так вот, все эти па-де-де трудно было сравнить с этой… я даже не знаю, как это называется — отдачей? самоотдачей? энергетикой? экстазом? трансом? психоделическим вылетом из тела?

Ощущение было таким, что им всем сделали инъекции адреналина прямо перед выходом на сцену. Не представляю, сколько лет и каким спортом надо заниматься, чтобы сделать тело настолько сильным, послушным и экспрессивным. И да, главным героем этих танцев нередко был зад. Прекрасный, подвижный, гибкий, ритмичный, музыкальный, танцующий зад. Ощущение участия в таинственном шаманском обряде у костра. Будто бы мы вызывали дух этого умершего Чака Дэйвиса, что, впрочем, и было проговорено вслух в финале…