Астрид Шольте – Четыре мертвые королевы (страница 21)

Хотя мое присутствие эонийцам не нравилось, никто не осмелился ко мне подойти. Они даже между собой не общались. Каждый пассажир был обособлен от окружающих, как будто путешествовал в абсолютном одиночестве. Каждый смотрел прямо перед собой, некоторые тихо переговаривались с кем-то по коммуникационным линиям.

Неужели и Варин так живет? Ездит каждый день на работу, не разговаривая ни с кем, кроме своего босса на том конце линии? «Сваи» та еще помойка, это верно, и народ там без принципов, но мы, по крайней мере, здороваемся при встрече. Большинство обитателей «Свай» я знала хотя бы шапочно.

– Добрый вечер, – произнес ровный голос. К моему изумлению, посреди вагона выросла женщина в бежевом органическом костюме. – Добро пожаловать в Эонию. Мы рады приветствовать как эонийцев, так и гостей из других квадрантов, – сказала она с механической улыбкой.

– Рады приветствовать? Ну да, конечно. Только побыстрее убирайтесь восвояси, – усмехнулась я. Все знали, что эонийские власти время от времени устраивают «проверки», как это у них называется, обыскивая дома в поисках беженцев из других квадрантов.

С соседнего кресла на меня неодобрительно покосился какой-то мужчина. Я приветливо улыбнулась.

– Эония – родина великих научных и технологических открытий, сплоченное и миролюбивое сообщество, – продолжала женщина. – Желаем вам приятно провести время.

Никакой сплоченности я что-то не заметила. Закончив обращение, женщина с отсутствующим видом смотрела вперед.

– Что это такое? – спросила я.

– Голограмма, – сказал Варин. – Такие есть во всех поездах. Для всякого рода оповещений.

Хм, а о смерти королев нас оповещать никто не торопился.

Я просунула руку сквозь голову женщины-голограммы и подергала пальцами.

– Прекрати, – прошипел Варин.

– По мне, так это пустая трата технологий, – сказала я, разглядывая ее безупречные, но скучные черты.

Варин отвернулся, будто ему за меня было стыдно. Если, конечно, такое чувство, как стыд, эонийцам знакомо.

– Мы приближаемся к первому округу Эонии, – объявила женщина.

Варин встал.

– Пора выходить.

Я прошла прямо сквозь голограмму, и ее черты на мгновение размылись.

– Ну и ну, – пробормотала я.

Мы высадились на платформу и дальше пошли пешком. Здесь было градусов на двадцать холоднее, чем в Тории. В городе снега не было: настоящее снежное царство начиналось за его чертой.

Я поежилась, сунула руки под мышки и, проклиная лудскую моду, с завистью поглядела на Варина и его органический костюм. Он шел не оглядываясь, двигая руками и ногами, как отлаженная машина.

Перевалило за полночь, и улицы почти опустели. По правой стороне дороги все шли в одну сторону, а по левой – в другую. Тротуары сверкали чистотой. Все подчинялось строгим правилам. У меня на глазах один человек уронил лудскую пышку, купленную, вероятно, в Городе Согласия, но не успел он за ней наклониться, как подоспела женщина в белом органическом костюме и сгребла ее в совок.

– Здесь у каждого свое место, – сказал Варин вполголоса, когда уборщица пошла устранять новую «аварию». – Каждый играет свою роль.

– А если кто-то откажется?

– Не отставай, мы почти пришли, – сказал он.

Но я и так знала ответ. Достаточно вспомнить подручных Макеля. Если ты не вписываешься в рамки, в Эонии ты такой никому не нужен. Уноси ноги, пока тебя не усыпили.

Квартира Варина располагалась на двадцать восьмом этаже тонкой, как спичка, высотки. Она была небольшой, но не тесной.

В нише в углу стояла узкая белая кровать. А я-то думала, он ночует в морозильной камере или, на худой конец, в гробу.

Я провела рукой по гладкой металлической скамейке в кухонной зоне, и запустился какой-то механизм: из середины скамьи выросла раковина, снизу появилась урна, а сбоку открылась дверца шкафчика, забитого съедобными батончиками и витаминными добавками.

Варин со вздохом провел рукой в обратном направлении, и все вернулось на свои места. Тогда я переключилась на картины, висевшие по левую руку от меня, – единственное украшение в этой безликой белой комнате. На одной из них были изображены красочные лудские каналы, на другой – ночная торианская гавань, на третьей – панорама архейских гор. Остальные были зарисовками дворцового купола. Меня сразу привлекла та, что посередине, где купол поблескивал от дождя на фоне пасмурного неба. Я с восхищением пробежала пальцами по плотным, рельефным мазкам.

– С ума сойти, – пробормотала я.

– Ничего не трогай, – сказал Варин. Он нажал на какую-то кнопку, и картины задвинулись за шкаф.

– Такая у меня работа, – подмигнула я, но он даже не улыбнулся.

Мебели было немного: у стены стоял белый диван, а посреди комнаты – белый стол и один-единственный стул. Но посмотреть тут было на что: всю дальнюю стену занимало огромное окно от пола до потолка с видом на ночной город. Высотные здания горели огнями, точно опрокинутое на бок свинцово-серое небо. В Тории такого не увидишь, улицы там слишком узкие, дома – слишком приземистые.

– Пора начинать, – прозвучал голос Варина у меня за спиной.

Я и не заметила, как подошла к окну и приложила ладони к стеклу.

– Какая красота, – сказала я, не отрывая глаз от городского пейзажа.

– Да, но мы здесь не за этим.

Я бросила на него взгляд, гадая, способен ли он по-настоящему оценить что-то прекрасное, но он уже отвернулся.

Впрочем, никакой вид из окна и никакое отопление с помощью солнечной энергии не заменят мне родной дом. Я скучала даже по маминой рыбной похлебке, наполнявшей всю нашу лачугу ароматом специй и помидоров. И пусть ходить под парусом я ненавидела, солоноватый запах моря мне нравился. По этому запаху всегда можно было определить, что отец вернулся из плавания и привез с собой новые морские истории, которые в его исполнении звучали почти как песни.

Я бы что угодно отдала, лишь бы снова услышать его голос. Но это невозможно.

– Э-э… – протянул Варин, возвращая меня к действительности. У него было такое выражение лица, будто ему неловко, а еще он как-то странно двигал плечами. – Для начала мне нужно переодеться.

– Спасибо, что сообщил, – сострила я.

– Тут нет других комнат, – сказал он, наморщив лоб.

– А где же нужник?

– Киралия, – страдальчески вздохнул он. – Можешь отвернуться?

– Зачем?

– Невежливо смотреть, как другие переодеваются.

– А зачем тебе переодеваться? Разве ваши хваленые костюмы не рассчитаны на все случаи жизни? – Тут меня осенило, и я наморщила нос. – Фу-у! Так вот почему нет нужника? Они и правда рассчитаны на все случаи жизни?

Он поднял ладони.

– Да нет же. Туалет там, – сказал он, показывая на отсек в стене. Должно быть, он выдвигался, как раковина и шкафчик с едой. – Но там не развернешься, а костюму нужен отдых. – Он нажал на панель над кроватью, и из стены выдвинулась вешалка с двумя одинаковыми органическими костюмами. – Микроорганизмы устали, я это чувствую. – Он снова повел плечами.

– Какая гадость.

– Может быть, уже отвернешься?

– Ладно, – буркнула я.

Не знаю, на что он рассчитывал. Как только щелкнули застежки, я украдкой посмотрела через плечо. Он стоял ко мне спиной. Молодец. Усвоил, что мне нельзя доверять. Он стащил костюм до пояса, обнажив загорелые скульптурные плечи. Затаив дыхание, я ждала, когда из-под черной материи покажутся ягодицы.

Отвернись, Киралия. Не смотри. Хоть раз в жизни сдержи свое слово.

Но денек выдался тяжелый, и это еще мягко сказано. Поэтому я не стала слушать то, что осталось от моей совести.

В противоположность костлявому Макелю Варин был сложен атлетически. Но если Макель всегда ходил с гордо расправленными плечами, то Варин держался неуверенно, будто что-то его подкосило: то ли работа, то ли жизнь, то ли еще что. Я выкинула эту мысль из головы. Варин ясно дал понять: эонийцы беспрекословно принимают свой удел.

«Он красивый», – думала я, не в силах оторвать взгляд от его тела. С этим не поспоришь. Но внутри у него ничего не было. В его глазах не было даже искорки того огня, который горел во взгляде Макеля.

Сколько можно сравнивать Варина с Макелем? Почему, избавившись от Макеля, я постоянно мысленно к нему возвращалась?

– Я чувствую твой взгляд, – сказал Варин, застыв на месте.

– Что? Нет… я… – замямлила я, отвернувшись к окну.

Мне показалось, что он тихо усмехнулся. Я больше не оборачивалась – и в стекле все было неплохо видно.

– Я все, – сказал он минуту спустя.

– Что теперь? – спросила я как можно более деловым тоном.