Астрид Линдгрен – Сказки скандинавских писателей (страница 38)

Женщина бережно взяла на руки тяжелую птицу и отнесла её к себе домой. Конёк не вырывался из рук, не шипел и не клевался, женщина перевязала ему раненое крыло, осторожно очистила перья, залепленные мокрым песком, а птица спокойно глядела на неё, изредка моргая круглым черным глазом.

Чтобы конёк согрелся, женщина устроила ему гнездышко в ногах своей постели, потом разделась и легла спать.

И вот снится ей сон, будто бы отворилась дверь и вошел её муж в голубой бархатной мантии, а на голове у него блестит золотая корона.

Он подошел к кровати, где она спала, и погладил по головке сына, потом погладил растрепанного конька, а на неё даже и не взглянул. Потом вдруг скрипнула дверь, и она проснулась. Вскочила она, смотрит — дверь заперта и засов на месте. Она опять легла и только тут догадалась, что видела мужа не наяву, а во сне.

Сломанное крыло у конька быстро срослось. Но вот что странно: конёк, самая пугливая и дикая птица, которая обыкновенно ни за что человека к себе не подпустит, оказался совершенно ручным и вел себя как домашняя курица, он всюду ходил за мальчиком и не отставал от него ни на шаг.

Еще больше удивилась женщина, увидав однажды, что мальчик и птица как будто разговаривают друг с другом, сидя посередине птичьей стаи, которая оглашала воздух громким криком и гоготаньем. Мать была рада за мальчика, что он нашел себе товарищей. Птицы его не обижали, а у неё поубавилось хлопот, и можно было без помехи помечтать о том, кто денно и нощно был у неё на уме и по ком она так соскучилась.

Но вот однажды вечером она вышла на причал и увидела, как её сын верхом на коньке катается по морю и уже далеко уплыл от берега. Тут она не на шутку перепугалась.

Она подозвала мальчика, встряхнула его как следует и стала бранить:

— Ведь ты мог потонуть, негодный озорник! Что же я отцу-то скажу, когда он вернется и спросит меня, зачем я плохо за тобой смотрела!

— Не бойся, мама! Отец знает, что я катаюсь на его коньке, он сам и научил меня. Вот погоди, завтра у меня свой конёк будет и увезет меня во дворец к батюшке.

Батюшка сказывал, что есть у него дивный дворец и я сам, как вырасту, тоже королем стану. А еще он меня волшебству научит. Захочу рыбой обернуться — стану рыбой, захочу птицей быть — птицей буду.

— Полно болтать-то! — прикрикнула мать в сердцах. — Ишь что выдумал! Отец у него, видите ли, во дворце живет. Сам на коньке, как на лошади, катается! Вон до чего доигрался с птицами морскими, что ум за разум зашел. Ты их не слушай! Они носятся по белу свету как оголтелые, прилетят, загогочут, набалабонят, сами не знают чего, а ты и наслушался. Ступай-ка ты лучше домой да посиди с матушкой. Не терзай моего сердца, сыночек! Не водись больше с дурной птицей, не плавай с ней на глубину. Смотри, чтобы больше этих шалостей не было!

Подобрала женщина камень с земли да и шуганула конька, а мальчонку взяла за руку и в дом увела, уложила его, поесть в постель подала, а про себя, конечно, подумала, что вперед надо поменьше мечтать да получше за сыном приглядывать.

А наутро только отворила дверь, смотрит, на пороге уже вместо одного конька двое её встречают. Тут она сразу его слова припомнила, что, дескать, отец ему второго конька пришлет. Схватила она метлу да и погнала обоих. Они с крыльца слетели и опустились неподалеку на скалу, сидят и ждут. Вышел мальчик на порог, они сразу как загорланят, зовут его, радуются.

А мальчик вдруг, на удивление матери, отозвался им чужим птичьим голосом. Однако улизнуть к птицам ему не удалось. Целый день мать так и водила его за руку, потом достала ему все самые лучшие игрушки и усадила играть на солнышке. Сама же села на крылечко, чтобы он был под присмотром.

Сидела-сидела мать, да и заснула. А мальчик заметил, что за ним никто не смотрит, и сразу убежал к воде, а следом за ним и коньки туда же.

Мать-то проснулась, спохватилась, стала искать его, да куда там! Птицы уже прочь понеслись, только крылья зашумели.

Видит она, сидит на одном коньке высокий человек в золотой короне, и плащ его бархатный стелется за ним по воде. На другом коньке ехал мальчишечка в блестящих серебряных доспехах, а на шлеме у него развевался султан из белых перьев.

Мать сразу узнала обоих. Стала она звать их и просить: возьмите, мол, и меня.

А они точно и не слыхали её, уплыли, ни разу не обернувшись на её голос.

Тяжкие дни настали для бедной женщины, осталась горемычная одна-одинешенька беду свою оплакивать. Она нисколько не удивилась, узнав, что её муж оказался королем. Для неё неважно было, кто он такой, потому что, кем бы он ни был, для неё он был всех дороже и милей!

Только не ждала она, что он отплатит ей за её верную любовь тем, что отнимет у неё сына.

Собрала она самые лучшие игрушки и самое нарядное платье мальчика, сложила все в кованый сундук и столкнула его в море. Раз отец сумел прислать сундук на остров, значит, сумеет и забрать его туда, где сейчас живет её сын. Пускай дитя знает, что мать его не забыла.

Тоскуя по сыну и мужу, она совсем извелась, и вот однажды, сидя на прибрежном утесе, она вдруг слышала голос сына, заливистый смех его раздавался где-то поблизости.

Она даже вздрогнула от неожиданности, стала оглядываться — нет, не видать никого.

А вокруг на скалах птиц видимо-невидимо, и все глядят на неё. Но женщине было невесело в таком обществе, — слишком уж это напоминало ей, как, бывало, сынишка с ними забавлялся.

Вдруг послышался знакомый резкий крик конька, женщина вскочила и кинулась в самую гущу птичьей стаи, туда, откуда донесся крик.

Глядь, у самой кромки воды сидит её сыночек верхом на своей чудной лошадке.

— Мой отец — морской король, я принес для тебя птичье оперение. Если хочешь, надевай его скорее, и я отведу тебя к нему.

Мать не раздумывая набросила на себя птичьи перья, обернулась птицей-бакланом и полетела обок с морским коньком.

Солнце зашло, опустилась ночь, вспыхнули в волнах мерцающие отражения звезд, но ярче звезд разгорелось морское свечение, гребни волн сверкали белизною, как грудка морского конька, на котором летел мальчик.

Всю ночь они летели, а на заре возникла у них на пути стена густого тумана.

— Там, за туманом, стоит дворец моего отца, но если ты жалеешь, что надела птичье оперение, то я провожу тебя домой на остров и помогу его скинуть.

— Нет, я хочу быть вместе с тобой и с отцом, — отвечала мать и вслед за сыном нырнула в пелену тумана.

Но каждый год с тех пор в ночь летнего солнцестояния прилетает на остров птица-баклан. Она ходит вокруг обвалившейся землянки, взлетает на прибрежный утес, хлопает крыльями и тянется навстречу солнцу.

Это-женщина, которая прежде там жила. Она никак не может забыть былое время, когда еще была человеком.

ФИНЛЯНДИЯ

САКАРИАС ТОПЕЛИУС

«РЕФАНУТ»[77]

Целой туче мальчишек дозволили подняться на борт шхуны «Надежда», пришвартованной у пристани в гавани, и забраться на ванты.

Был воскресный вечер. Матте-кочегар сидел, раскачиваясь, на якорной цепи, в носовой части верхней палубы. Он читал книгу псалмов, но тут отложил её в сторону, чтобы разглядеть хорошенько мальчишек. Матте был старый морской волк, просоленный матрос, знакомый со всеми ветрами и избороздивший все на свете моря. Веселого, шутливого нрава был он, этот старый Матте-кочегар, знавший множество историй о разных приключениях и умевший наврать при этом с три короба.

Матте бросил взгляд наверх и закричал:

— Эй, там, на вантах!

— Слышу! — ответил тот, кто осмелился забраться выше всех.

— Надейся на руки, а не на ноги, не то сверзишься вниз, как вороненок!

— Ну и пусть! — воскликнул сорвиголова.

Матте-кочегар пробормотал что-то о щенках, которые хотят быть котятами, и прикинулся, будто ему и дела нет до всей этой оравы. Но следил за ней бдительным оком, поскольку был вахтенным на борту. Немного погодя мальчишки устали лазать по вантам. Один из них отер пот со лба и заметил, что «Надежда» — большая шхуна. И взобраться на нок-рею — дело не шуточное.

— Ну да, — сказал Матте. — Ясное дело, ведь это часть пути по дороге на Луну. Верно, «Надежда» — шхуна не маленькая, но если б вы видели «Рефанут»!

— А это что еще за штука такая — «Рефанут»? Расскажи, Матте-кочегар.

— Ну, это знает каждый поваренок, который плавал на деревянной посудине в Копенгаген. Разве можно быть таким невеждой?

— Да нет, они никогда и слыхом не слыхали о таком во всех трех королевствах [78]. Пусть Матте им расскажет.

Матте взял совершенно свежую понюшку нюхательного табаку, пригладил бороду, прищурил глаза и начал рассказывать.

— Был кто-нибудь из вас в Торнео? [79]

— Нет, — отвечали мальчишки.

— Ну, да это все равно. Торнео — город, который находится так далеко на севере, что, когда там забрасывают вентерь, можно поймать им во время летнего солнцестояния солнце. А еще дальше на севере есть высокая гора; и называется она Аавасакса [80]. Люди едут целые сотни миль, чтобы поставить там часы по солнцу, ровнехонько в двенадцать ночи.

— Вот как! — удивились мальчишки.

— Много лет тому назад жил в Торнео богатый купец, которого звали господин Пер. И был он так богат, что высылал двадцать кораблей в море. А когда в Торнео прибыл король поглядеть полуночное Солнце, господин Пер соорудил посреди реки горницу с хрустальными стенами, чтобы король мог видеть, как плавают лососи.