Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 77)
Однажды в начале весны 1944-го ко мне в комнату зашла Эльса. В школу она пойдет на будущий год, но читать уже научилась. Улав спал в соседней комнате. Она стояла в ночной рубашке, личико серьезное, умное. В руках лист бумаги. На миг я оцепенела и едва не задохнулась. Метрика.
Метрика.
– Зачем ты ее взяла? – воскликнула я, подавляя ярость, и выхватила бумагу у нее из рук. – Это для взрослых!
– Там написано, что Улав родился в Бергене в сороковом году, – сказала она. – Но ведь здесь не Берген, а Сёрвоген. И я была рядом той ночью, когда он родился, я помню, как ты кричала.
– Эльса… – начала я.
– Мама! – крикнула она. – Тетя Вера говорит, что Улав родился…
Я поспешно притянула ее к себе, сердце в груди стучало как безумное. В конце концов она успокоилась. Я погладила ее по длинным волосам. Шепнула, что все будет хорошо.
– В войну, – сказала я, – некоторые вещи должны оставаться секретом. У тебя ведь есть секреты от подружек, верно? И ты знаешь, что самое главное – их сохранить.
Она кивнула, серьезно, задумчиво глядя на меня.
– Вот и это тоже секрет. Ты знаешь, что сделают немцы, если откроют секреты? Они сожгут дом. Заберут маму у тебя, у нас. Поэтому никто не должен их узнать. Понимаешь? Ни сейчас, ни позднее.
На следующий день я уехала. Земля горела у меня под ногами. Останься я там, другие могут все узнать – либо сами найдут доказательство, либо вырвут у меня правду. Если же я уеду, а Эльса проболтается, мать скорее всего сочтет эту историю выдумкой, которых у детей сколько угодно. Память мало-помалу сотрется, как надпись на песке, и в конце концов она сама усомнится во всем этом. Так я думала.
Я стояла у поручней, рядом с Улавом. Он уже так подрос, что, вытянув шею, был почти что выше поручня. Один из рыбаков переправил нас через Вест-фьорд. Зубцы Москенеса таяли на горизонте. Никогда больше я туда не вернусь.
Под предлогом поисков работы в столовой на руднике в Сулихьельме я благополучно миновала на поезде немецкие контрольные посты. А в один из дней двое лыжников из Якобсбаккена возле Сулихьельмы проводили нас в горы.
Утро выдалось холодное, погожее, градусов пять-десять, в самый раз для лыжни, а на первых подъемах парни пособили мне с санками, где был Улав. На верхней равнине они попрощались. Я продолжила путь на восток, через протяженные горные массивы и затянутую льдом воду, вверх по крутым склонам и вниз по опасным кручам. На карту была поставлена моя жизнь, и не только моя, но и жизнь Улава. Погода резко изменилась, началась оттепель, и мне пришлось идти по насту. Я чертыхалась, сынок сладко спал в санках, в счастливом неведенье, что если я от усталости сяду, то уже не встану. И я шла дальше. Начался снегопад. На лыжах я ходила не больно-то хорошо, а при температуре около нуля лыжня вообще тяжелая, вдобавок я промокла, что еще хуже, чем трескучий мороз. Дул ветер, я все шла, шла, не знаю сколько, и вот в конце концов ландшафт стал полого спускаться вниз, снег проваливался в коварные, журчащие промоины, проглядывала трава, всю зиму примятая снегом, точно волосы помадой. Провизия давно кончилась, под конец я питалась кашей, предназначенной для Улава. Без нее я вряд ли бы добралась.
Несколько дней спустя я доковыляла до пограничного пункта в Северной Швеции. Меня отвели к шведскому врачу. Он с любопытством оглядел нас, потом бросил взгляд в метрику и сказал, что сынок мой маловат для своих лет. Я ответила, что питание в Норвегии скудное. Он сказал, что для четырехлетнего ребенка мальчик говорит не очень хорошо. Я ответила, что дети развиваются в разном темпе.
В общем, швед поставил печать на наши бумаги. «Улав Фалк, рожденный 27.07.1940».
Теперь все было официально: Улав возродился.
Но какова правда?
Двадцать третьего октября 1940 года взрыв пробил правый борт судна, а я не могу найти ребенка. Стучу в каюту 11, колочу по дереву, в кровь разбиваю костяшки пальцев, слышу внутри плач Улава. Но дверь не открывается, какой-то долговязый парень пытается мне помочь, но потом тоже сломя голову убегает. Дверь не поддается. В отчаянии я отворачиваюсь, бегу на прогулочную палубу. Там спускают спасательные шлюпки. На палубе я вижу Вильгельма. Пароход перекошен под странным углом, я цепляюсь за штаг, а корма задирается к низкому небу. Вместе мы устремляемся обратно, на лестнице водопад, коридор внизу почти целиком под водой, над водой лишь наши головы, но Вильгельм делает последнюю попытку вышибить дверь плечом, бесполезно, и тотчас мощный поток подхватывает его и уносит по коридору прочь, на морское дно.
Я пробую удержать его, но следующая волна швыряет меня по коридору в другую сторону, прочь от него, прочь от тебя, Улав, – по коридорам и по лестницам, все становится исчерна-синим, потом я замечаю слабый свет, с судорожным вздохом выныриваю на поверхность и меня поднимают на борт грузовой шхуны «Батн-фьорд».
И все семьдесят пять лет я пытаюсь сохранить тебе жизнь.
Глава 44. Свидетельская подпись
Саша осторожно положила эпилог на старый Верин кухонный стол, рядом с «Графом Монте-Кристо». Свет из окон падал на деревянный пол, который слегка пружинил под ногами, на книжные корешки в стеллажах.
Она вышла на улицу. День выдался теплый, фьорд спокоен, лишь какой-то подвесной мотор нарушал тишину. Саша спустилась с крыльца, пересекла небольшую утоптанную площадку, вышла к обрыву. И остановилась на краю, глядя вниз. На каменный островок и зеленую бухточку, на нескольких красных и скользких жгучих медуз, что лежали на поверхности воды. Обычно от высоты захватывало дух, но сейчас она совершенно ничего не чувствовала.
Что, собственно, означал этот эпилог? Что на самом деле Улав погиб при крушении и родился в Москенесе летом 1941-го. С ума сойти, сущий кошмар, ведь это полностью переворачивает историю, которую отец всегда рассказывал о себе, морже, смельчаке, мужчине, который чуть ли не с самого рождения боролся за жизнь. Она понимала, его это убьет, но не она ли говорила, что хуже всего само лганье, как таковое, независимо от содержания? Да, говорила. Но в остальном это вообще хоть что-то значило? Папа был презренным
Она никому об этом не расскажет. Ни брату с сестрой, ни Улаву. Скоро он начнет названивать. Не все ли равно, когда он родился – семьдесят четыре года назад или семьдесят пять? Зачем портить ему старость тем, что никому не интересно и, по сути, не имеет значения. Нет, она ничего не скажет, а, решив помалкивать, Саша свое решение выполняла. Она, скажут люди, сама ратовала за правду. Но ведь теперь совершенно ясно, что эта правда вовсе не главное.
Но Веру она жалела. Понимала ее боль, ведь она описывала величайший ужас всех родителей, понимала, как тяжко ей было нести в себе не только рану от случившегося, но и ложь, которая все росла и в конце концов стала совершенно неподъемной? Именно такие вещи губили людей, доводили до болезни, до самоубийства.
Джонни деликатно держался на заднем плане. Сейчас он подошел, стал рядом.
– Как ты себя чувствуешь?
– Пожалуй, лучше, чем ожидала.
– Скажи честно, ты сможешь проверить номер смертного медальона?
Смертный медальон.
Она начисто забыла о нем, захваченная прочитанным. Кто был Вильгельм? Саша вздрогнула. Кто был…
– Джонни. Мы вместе разбирались в этой истории и, само собой, вместе ее закончим.
Через лес, через разворот, по травянистому склону они прошли к главному дому, Саша отперла дверь цокольного этажа. Библиотека была открыта, она быстро кивнула сотруднице, отперла свой кабинет, включила компьютер и сразу же вошла в поисковый архив немецких солдат в Норвегии. Джонни стоял, склонясь над ней. Она ввела в базу номер смертного медальона ВМС времен войны.
В яблочко.
Информация была короткая:
«Ханс Отто Брандт. Р. 12/05-1916, проходил службу в Военно-морском флоте,
– Это Вильгельм, – сказала она Джонни, – его подлинное имя.
Надо проверить кое-что еще. Как администратор сайта Саша могла выяснить, кто в Сети заходил на этот сайт. Именно так она в свое время застукала стипендиата Толлефсена. И сейчас кликнула сайтовую историю по Брандту.
Там стояло всего одно имя: Сири Жаклин Греве, на следующий день после смерти Веры.
Вот теперь в целом понятно, что произошло. Не закрывая дверь, она вышла, поднялась по лестнице в башню, миновала гостиную и холл и очутилась в противоположном крыле, где находился кабинет адвоката. Джонни следовал за ней.
Саша остановилась у двери, набрала в грудь воздуху, постучала.
– Найдется минутка? – спросила она, как ни странно совершенно спокойно.
– Заходите, – сказала Сири.
Сири взглянула на часы. Джонни стоял, прислонясь к косяку.
– Я была в Северной Норвегии, – начала Саша, – и прочитала Верину рукопись.
Сири кивнула. Либо она хорошая актриса, либо попросту наивна.
– Я получила ответы на многие вопросы, над которыми размышляла, – продолжала Саша. – Почему бабушка была в таком отчаянии, и почему огласка была так опасна для папы.