Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 56)
После боя на Мосульском фронте Джонни чувствовал себя как в дурмане. Он попрощался с Майком, вернулся в Эрбиль и первым же самолетом улетел из Курдистана. В телефоне было много сообщений и пропущенных звонков от Саши и Ханса Фалка, но после боя спор о наследстве казался неважным. Я делаю это для себя самого, думал он, а не для Ханса или других. В самолете он спал тяжелым сном без сновидений, а в Осло первым делом отправился в контору Раны.
Рана был адвокатом Майка, и на случай, если с ним на фронте что-то случится, курд записал на диктофон свои свидетельские показания о событиях, приведших к аресту Джонни в Курдистане.
Ян И. Рана встретил Джонни на пороге, с распростертыми объятиями.
– Джонни Омар!
– Сцепился у реки с сопляками-грабителями, – сказал Джонни. – Сетовали на свою нищету и тесные социальные квартиры. Наверняка твои клиенты.
Рана засмеялся:
– Да, никакие геройские мечи на Боевом кресте не помогут, когда заявится этакий вот двенадцатилетний Абдулрахим с выкидным ножичком, потому что муниципалитет, видите ли, сократил часы работы его развлекательного клуба.
– Анденес – твой партнер? – Джонни кивнул на табличку.
– Понимаю, куда ты, собственно, клонишь. Грёнланн, да? Почему мы сидим тут, в гетто, а не в Вике или на Хювхолмене? – Большим пальцем он указал на мечеть. – Скажем так: иной раз тамошним ребятам нужен защитник. Иной раз их и в Сирию заносит.
Ян И. Рана был невысок и более чем упитан, с детским лицом, в костюме и при галстуке он походил на конфирманта, хотя явно был ровесником Джонни. Глаза у него блестели. Голова работала быстро.
Он провел Джонни через приемную, где обитала белая секретарша – ясное дело, секретарша у него белая, – в простую комнату для переговоров, где главное место занимал фанерованный стол с закругленными углами. На стене висел большой портрет короля в парадном мундире.
– Анденес звучит солидно, Джонни, в том-то и дело, ты не представляешь себе, сколько профессоров-правоведов зовутся Анденес. Будто любой родившийся в стране Анденес создан, чтобы стать юристом. Я сперва думал насчет Смита, тоже хорошая фамилия для юриста, но Анденес звучит норвежистее. Сразу приходят на ум десять поколений благосостояния, сад с компостной ямой, уличной уборной и лыжными походами в Нурмарке[90]. Все, что норвежцы обожают и чего мы, иностранцы, не имеем.
– Но ты же не можешь назвать фирму как заблагорассудится, чисто юридически?
– Тут у меня полный порядок, – хихикнул Рана. – Фамилия моей секретарши, она же мой партнер, – Анденес. Я присмотрел ее, еще когда она училась. Выяснил, что на факультете есть Анденес. И сказал ей, что она может стать моим партнером, а я воспользуюсь ее именем. Много ли студенток получают предложение партнерства, Берг? Но ее имя того стоило.
Андеснес, секретарше и партнеру фирмы, было немногим больше двадцати. Она принесла кофе и печенье, на которое Рана жадно накинулся.
Джонни достал из кармана конверт, подтолкнул его по столу к адвокату.
– Ну? – спросил Рана.
– Это от Майка.
– Майка, который
– Здесь свидетельские показания на случай, если с ним что-то произойдет, – сказал Джонни, щелкнув пальцем по конверту. – Он сам передал мне их из рук в руки.
Рана удивленно посмотрел на Джонни.
– Так-так, теперь понятно, откуда у тебя царапины. Ты был на Ближнем Востоке? Черт, это же ты задал перцу ИГ.
Он взял телефон, открыл Майкову страничку в «Инстаграме». Среди заблюренных снимков мертвых джихадистов – человек с заблюренным лицом, обнаженный до пояса, с серой арафаткой на голове. Три шрама поперек груди. Господи, это же он сам, Джонни. Майк сделал снимок, когда у них обоих адреналин зашкаливал после боя.
– Я тут поразмыслил о твоем деле, – продолжал Рана.
– И до чего додумался?
– По большому счету разведслужба боится только одного, – сказал Рана. – Гласности. Но уж ее они боятся пуще смерти. Боятся прессы. Ты должен рассказать мне, что произошло, Джонни. И мы обнародуем твою историю. Я знаю лучших журналистов, которые все отдадут за этакую публикацию. Я прикрою тебя юридически. Расскажи, Джонни, и публичность станет тебе защитой.
Джонни ненавидел прессу. Все его коллеги, все, кого он знал, ненавидели прессу.
– «Герой, который пожертвовал всем, чтобы мы, норвежцы, могли спать спокойно. Его несправедливо упрятали в тюрьму как террориста, и он почти целый год провел в аду», – фантазировал Рана. – Будь честен, и массовая симпатия тебе обеспечена. Наверняка состоятся дебаты по поводу закулисных деляг, которые остаются безнаказанными, и все такое. И не только симпатия. Когда большинство людей поймет, кто ты на самом деле и чтó совершил, они уже не смогут вредить тебе или выступать с нелепыми заявлениями, что ты джихадист. А коли так, у бывшей жены уже не будет причин запрещать тебе видеться с дочерью. Тебя восстановят в родительских правах.
– Послушай, Ян Ивар, – сказал Джонни, – ты давно не слыхал обо мне не оттого, что я что-то имею против тебя. Вообще-то нет. Но сейчас я к прессе обращаться не стану.
– Почему?
– Потому что у меня недостаточно крепких доказательств. Ты что так, что этак в выигрыше. Если мне поверят, ты выиграешь. А если общественность, как говорится, протащит меня под килем и отдаст под суд за нарушение закона о госбезопасности, ты все равно выиграешь – засветишься в СМИ как звездный адвокат. В этом разница между нами. Двадцать один год тюрьмы за шпионаж и убийство для меня и победа для тебя. Я намерен убедительно доказать, что закулисные, частные акторы в обход парламента устраивают казни норвежских граждан. Потому и поехал на фронт, чтобы поговорить с Майком.
Рана кивнул:
– Умно.
– Я знаю, что со мной случилось, – сказал Джонни. – Понимаю, как действовали эти люди. Использовали Майка, чтобы использовать меня. Но чтобы их прищучить, нам надо распутать всю цепочку. И я знаю, куда она ведет.
– Куда же?
– Расскажу, только когда соберу более надежные доказательства.
– А ты чертовски крепкий орешек, Джон Омар Берг, – улыбнулся Ян И. Рана, вставая. – Кстати, сюда звонила одна дама. Черт, от нее запахло деньгами с первого слова. Александра Фалк. Спрашивала, нет ли у меня новостей о «клиенте Берге».
Он засмеялся, Джонни почувствовал, как екнуло сердце.
– Краснеешь, братишка? Разве ты не завязал с продажей наркотиков и купаньями голышом с богатыми девицами? Это мы в юности таким баловались.
– С наркотой я покончил, – сказал Джонни.
– Я малость поразнюхал насчет отзыва Боевого креста, – сказал Рана, кивая на портрет на стене. – Решает король, в Госсовете, на практике – правительство.
– Король – хороший мужик, – сказал Джонни.
Рана улыбнулся:
– Вот именно! Никто не любит короля больше, чем мы, понаехавшие. Норвежцам это невдомек. Они думают, мы просто знай сидим да смотрим свои мусульманские передачи с муллами в чалмах, которые норовят тайком насадить в Норвегии шариат. Конечно, есть и такие, не отрицаю. Но вот что я тебе скажу: никто не любит короля, а стало быть, и 17 мая больше, чем мы. Народные гулянья на улицах и верховный властелин, получавший власть по наследству. О, в этом деле у нас богатый опыт!
Джонни кивнул.
– Норвежцы, черт побери, не понимают, до какой степени мы любим эту страну. Именно это ты должен до них донести, когда в свое время будешь говорить с прессой, Джонни.
– Что?
– Боже, храни короля и отечество, брат.
Глава 34. Эффект присутствия
Ей пришлось провести перед зеркалом много времени, чтобы выглядеть так, будто она вовсе не думала, как выглядит. Под конец она выбрала винтажную блузку с красным узором, без воротника, купленную в Париже. Потом подчернила глаза, разочарованно вздохнула, смыла краску с глаз и вышла из дома.
Стоял светлый и непривычно теплый весенний вечер. Повсюду гудели насекомые и бежали ручейки, как и полагается в эту пору года. Низкое солнце золотило зеленую листву. Саша сняла куртку, повесила на руку, теплынь, даже с закатанными рукавами не зябко.
Джонни позвонил ей, извинился за молчание и предложил встретиться.
– Давай в Редерхёугене, – ответила она.
– А где это? – спросил он.
– Где я живу, – сказала она.
Саша, ты что делаешь? «Изучаю архивы», – ответила она себе самой вслух и пошла к воротам. Расследование ведет их в Северную Норвегию, в прошлое Веры, к затонувшему судну на дне. Может Джонни приехать сюда, в Рёдерхауген?
Пожалуй. Но Саша солгала бы себе, если б стала утверждать, будто зазвала его только поэтому.
Он ждал у ворот Редерхёугена, прислонясь к столбу.
– Саша! – Он обнял ее.
Взгляд у него был другой, он словно смотрел внутрь себя, такой же взгляд был у Сверре, когда он вернулся домой из Афганистана. Она заметила царапины на его лице, но промолчала, просто повела его в аллею.
– Не мешало бы тебе все объяснить, – сказала Саша.
– Что ты хочешь знать?
– Ты просто взял и уехал, причем не куда-нибудь, а в Курдистан.