Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 53)
Сама курьерская поездка в Курдистан оказалась несложной. Организовал ее М. Магнус. Речь шла о перевозке крупной суммы наличных, встрече с курдским фондом и с Майком. А затем он вернулся домой. Сама поездка никогда не упоминалась, но было ясно, что отец им гордится. Ведь теперь он просил Сверре представлять семью на ужинах, куда раньше нипочем бы даже не пригласил его.
Впрочем, так продолжалось недолго. К концу лета Улав вернулся к обычному
Сверре сидел на Холме, самой высокой точке Редерхёугена. Справа он видел отцовскую виллу, Сашин флигель и аллею с подъездной дорогой. Раньше ему всегда хотелось самому жить во флигеле, но поскольку сестра обзавелась семьей первая, дом заняла она, а Сверре пришлось довольствоваться квартирой на улице Гимле-Террассе. Прямо перед ним возвышался главный дом с башней, слева начинался лес, он тянулся до самого Вериного Обрыва и моря далеко внизу под ним.
В зарослях внизу послышался шорох, хруст сухих веток, и появилась Сири Греве.
– Ты хотел встретиться со мной, – сказала она. По обыкновению ухоженная и красиво одетая, «модель» или «мармеладка», как говорят на сайтах, которые он часто посещал в Сети, только вместо сапожек на ней кроссовки «Найк».
Сверре подбросил в воздух шишку.
– Я могу быть уверен, что ты не побежишь с этим к отцу?
Она рассмеялась:
– Знал бы ты, сколько секретов я
– Я хочу продать свою долю, – без колебаний сказал он.
Сири неодобрительно взглянула на него:
– Долю чего?
– Группы САГА. Здесь у меня нет будущего, или, пожалуй, скажу иначе: я ничего здесь не желаю. Хочу начать сначала.
– На такие мысли тебя навел афганский финт Улава?
Значит, ей и это известно.
Черт.
– Дело не только в этом, – сказал он.
– Да, не только, – кивнула Греве. Она села на камень рядом со Сверре, смахнула с дорогого пальто кору и еловые иголки. – Дело, понятно, в том, что Улав обходился с тобой так же, как со всеми остальными, то есть как с подчиненным и слугой.
Помнится, раньше она никогда не критиковала отца.
– У Улава, разумеется, есть свои хорошие стороны, в историю он войдет как один из крупных строителей общества послевоенной эпохи. Но он уже стар, и чем старше становится, тем больше ему приходится маскировать собственные слабости критикой других. Смерть Веры ситуацию не улучшила. Вопрос в том, есть ли у тебя необходимые качества, чтобы бросить ему вызов.
Сверре с удивлением слушал Греве.
– Необходимые качества? – повторил он.
– Не будь наивным. Ты же знаешь, Улав требует абсолютной лояльности. От меня, от правления, а особенно от вас, детей. И Саша справлялась с этим куда лучше тебя. Но, похоже, и она начинает думать о будущем. Если ты попробуешь продать, пусть и внутри семьи, то фактически объявишь войну. У тебя есть необходимые качества, чтобы потягаться с отцом?
– А что если ты подослана и пытаешься заманить меня в ловушку? – сказал Сверре. Может, Улав ожидал этого и велел Греве придержать его.
– Это уже паранойя, Сверре, – спокойно отозвалась Греве. – Вопрос в том, выстоишь ли ты, бросив вызов отцу.
Надо дышать спокойно, задержать дыхание – на снайперской позиции это помогало ему пристрелить талиба на расстоянии в тысячу метров.
– В снайперском лагере в Афганистане был парень по фамилии Фисквик, – сказал он. – Никто не отжимался столько раз, сколько он, никто не пробегал быстрее его три километра, никто не стрелял лучше на тренировках и не имел дома столько баб, сколько он. Обычно он измывался над парнем по фамилии Юхансен. Но в первый же раз, когда мы угодили под обстрел в
– Избавь меня от назидательных баек, – сказала Греве. – Ты хочешь продать долю. Ладно, по поводу акций существует оговорка. Купить их могут только члены семьи, причем за полцены, как раз во избежание продаж вроде той, о которой говоришь ты. Улав никогда не поощрял желание членов семьи продавать свои доли. Лучше сосредоточить все внутри семьи, так он считает. Бергенские годами хотели продать, ведь им позарез нужны деньги, да только Улав покупать не хотел. Может, они еще раз подумают. Может, сумеют найти способ прикупить акций, вместо того чтобы продавать.
– Я могу позвонить Марте, – сказал Сверре.
– Так и сделай. – Греве встала, отряхнула пальто и приподняла брови. – Позвони Марте Фалк.
Она что же, и про это знает, подумал он, когда она исчезла и он опять сидел на Холме один.
Укоряя себя за жалкую холостяцкую жизнь, он часто винил во всем Марту Фалк.
Никого он не любил в жизни так, как Марту. С тех самых пор, когда они совсем маленькие бегали голышом вокруг распылителей воды в Редерхёугене, или в Хорднесе, или на хуторах. Тогда все было так невинно и так прекрасно, воспоминания в ярких красках старых поляроидных снимков. Ему было восемь, ей шесть. Подмигнув, Марта затащила его в лес, поцеловала по-взрослому и сунула его дрожащую руку себе между ног, и он почувствовал трепет, как когда тер свой член о железный столбик на игровой площадке.
В конце концов их прищучили. Улав пришел в такую ярость, что даже хотел отослать Сверре в английскую школу-интернат. Ханс Фалк отнесся к этому более спокойно. «У детей вообще высокая сексуальность, и у этих тоже», – подслушал Сверре однажды вечером, когда не мог уснуть.
Возможно, все так бы и кончилось слегка смущающими и смешными воспоминаниями детства, если бы не то утро в голубой комнате много лет спустя, когда Сверре проснулся с жуткой головной болью и провалом в памяти после ночной пирушки младшего поколения их большой семьи. Марта голяком сидела верхом на нем в постели, где спали столь многие лауреаты Нобелевской премии мира.
Он, конечно, сразу понял, что то далекое опять вернулось. Но плоти наплевать на мораль, и мысль, что Марта Фалк хочет его, наполнила юного Сверре неистовой, неуправляемой похотью.
Секс с Мартой стало ежегодной традицией, предвкушением которой он жил целый год. Почему она продолжала? Может, все дело в том, что трахаться с кузеном за богом забытым туалетом или в другом подобном месте, выходит за пределы приличий и этически неприемлемо? Может, ее сексуальный инстинкт безграничен?
Что дело в нем самом, он думать не смел, ведь, подобно всем мужчинам с высокой самооценкой и низким самоощущением, он вообще не мог себе представить, что кто-то может любить его.
Традиция продолжалась вплоть до появления Ивана, художника по инсталляциям. Однажды погожим пасхальным вечером возле хутора на Устаусет он отвел Сверре в сторонку и, глядя на него холодным путинским взглядом, тихо сказал:
– Я знаю про тебя. Ставь точку, псих ненормальный.
Так и вышло. Но если тебя приворожила Марта Фалк, то это навсегда. Мечты о ней не уходили, дремали в нем, как спящий зверь, как затаившийся вирус.
Глава 31. Кровь и почва
Атака началась возгласом «Аллах акбар!» по радио и продолжилась навесным огнем минометов ДАИШ. Сперва послышался глухой гул с той стороны фронта, потом низкий свистящий звук, как от новогодней петарды, а потом сам взрыв, чуть поодаль. Майк довольно проворно подковылял к церковному окошку и глянул наружу в бинокль ночного видения.
– Мощная атака, – серьезно сказал он. – Они ведут пристрелку из минометов.
Джонни подошел, стал рядом, Майк протянул ему бинокль. Сначала он смотрел на ничейную землю – траншеи, земляные валы, колючая проволока. Потом глянул выше и увидел.
На той стороне, метрах в пятистах, стояли рядами белые пикапы и прочие автомашины, с изображениями черных флагов, готовые к наступлению.
Снова свистящий звук и взрыв, гораздо ближе. Книжки и инструмент затряслись. Майк быстро и решительно шагнул назад, взял винтовку Барретта.
– На ничейной полосе люди, – сказал Джонни, приметивший несколько темных фигур, направлявшихся к ним. Минометы вызвали у него прилив адреналина. – Похоже на патруль.
Майк устроился за мешком с песком, приложил винтовку к плечу. Джонни следил за обстановкой в бинокль.
Майк сделал одиночный выстрел по замыкающему в патруле. В зернистые зеленые линзы разглядеть детали невозможно, но мужчина рухнул как подкошенный, остальные джихадисты тоже бросились наземь. Как только двое из них приподнялись, Майк уложил и их. Оставшиеся двое патрульных сломя голову побежали обратно.
– Отлично! – сказал Джонни.
– Теперь они еще дважды подумают, прежде чем высунутся снова, – сказал Майк.
От запаха пороха у Джонни свербело в носу.
Новый гул с той стороны фронта.
Слева адский грохот разрыва. Обоих расшвыряло по комнате, а очнувшись, Джонни увидел, что одну стену полностью снесло. В ушах звенело.
– Уходим! – крикнул Майк, вставая и хватая винтовку и гранаты. Бинокль ночного видения он повесил на шею. – Бери все, что сможешь унести!
Джонни повесил на одно плечо безоткатную пушку, на другое – американскую М-16 и побежал за ним. Лестница была усыпана камнями от разрушенной стены, несколько ступенек отсутствовало. Небо исчеркано трассами, кругом гул дронов, свист снарядов. Взрыв поджег церковь.