Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 42)
Тут адмирал Каракс с улыбкой наклонился над столом.
– Вы имеете в виду нашу хорднесскую усадьбу? – неуверенно сказал Тур.
– Совершенно верно, – улыбнулся немец.
Я отчетливо видела, какую неловкость испытывал Тур от негромкой и дружелюбной настойчивости немца.
– Нет, Хорднес мы не сдаем, даже близким друзьям, – сказал он.
– Нет? – переспросил Каракс.
– Однако у нашей семьи есть усадьба под Осло, – продолжал Тур. – Она называется Редерхёуген. Немножко обветшала за последние годы, но тем не менее просторнее и дороже бергенской. Как по-твоему, Вера?
Я, конечно, знала, что Теодор Фалк выстроил Редерхёуген в начале 1900-х, и мы несколько раз ночевали там, когда ездили в Осло, но особой привязанности к этому месту я не испытывала. Как и все прочие Фалки в ту пору.
– Место очень красивое, – сказала я и по очереди обвела взглядом остальных за столом, – хотя там, говорят, водятся привидения.
– Привидения! – повторил адмирал и расхохотался. – У вас буйная фантазия, госпожа Фалк!
Его жену мои слова как будто бы слегка огорчили, но Тур добавил:
– Полагаю, в случае чего адмирал легко справится с привидениями, как справляется со всеми прочими проблемами.
– Я тоже так думаю, – сказал адмирал, с улыбкой откинувшись на спинку стула. – К практическим деталям мы, разумеется, еще вернемся, однако, возможно, под землей понадобится некоторая перестройка.
– Куда вы клоните? – спросил Тур.
– Вы же знаете, чертовы британцы покуда не капитулировали, и как знать, вдруг им взбредет в голову послать свои самолеты бомбить Норвегию.
– У них хватает хлопот с обороной, – сказал Тур.
– Верно, – подмигнул адмирал, – но мы предпочитаем быть готовыми ко всему.
Мы чокнулись, за сотрудничество и Редерхёуген.
Зима, в окно мне видно, как дождь беззвучно падает на Фана-фьорд. Я просмотрела в архиве почту «Ганзейской пароходной компании» за 1940 год. Там нашлось письмо, самое обыкновенное, на бланке с логотипом компании.
Имена и дата – вот что интересно.
«От дир. Тура Фалка, „Ганзейская пароходная компания“
Адмиралу Отто Караксу».
Дата – 21.10.1940. День, когда «Принцесса Рагнхильд» стояла в Тронхейме. А ниже следует:
«Касательно переброски немецких войск
После переговоров в Тронхейме 21.10 между
Я делаю фотокопию и возвращаю письмо в папку.
За свою деятельность в годы войны Тур был посмертно награжден Боевым крестом с мечом, получала эту медаль я. Они знали о договоре? Знали, что Тур и фалковские пароходства – меж тем как одновременно он якобы вел работу в Сопротивлении – зарабатывали миллионы перевозками вражеских войск на участки фронта по всей стране?
Я поспешила вниз, на жилую палубу, постучала в каюту Рагнфрид и малыша Улава. Чем больше я размышляла о встрече с адмиралом, тем больше волновалась. Что мне делать? Предупредить?
Сонная нянька открыла, высунулась наружу, рот впалый, без вставной челюсти, видимо, она уже легла.
– Вера?
– Можно войти? – Я кивнула в темную каюту.
– Улав спит, – шепнула она.
– Неважно. – Я шагнула внутрь, она нерешительно посторонилась.
В темноте я видела спокойное личико Улава в корзинке на полу. Это зрелище наполнило меня безоговорочной нежностью, но и тревогой перед предстоящим. Я взобралась в наклонную верхнюю койку, скинула туфли.
– Завтра… – начала я.
Рагнфрид бросила на меня встревоженный взгляд:
– Чего?
– Тур целый день будет на переговорах, – сказала я. – Мне нужно, чтобы ты весь день присматривала за Улавом.
– Ладно, – помедлив, согласилась она.
– Кроме того, – продолжила я, глядя ей в глаза, – Туру об этом ни слова.
Она посмотрела на меня.
– Ты не очень счастлива, Вера, да?
Меня тронула ее неожиданная заботливость, но мои чувства тогда не исчерпывались счастьем и несчастьем. Конечно, я была разом и несчастлива, и счастлива. И дрожала от напряжения и страха.
Завтра, все произойдет завтра.
– Можно мне сегодня переночевать здесь? – спросила я.
Его зовут Вильгельм.
В – война, В – вселенская скорбь,
Летом 1939-го лагерь Союза молодежи организовали неподалеку от Сунндалсёры. Перед отъездом я впервые серьезно повздорила с Туром. В конце весны мне удалось напечатать статью в одной из городских газет. В целом Тур позволял мне заниматься моими делами. Не обращал внимания даже на то, что я участвовала в столь радикальной организации, как Союз социалистической рабочей молодежи. Снисходительно называл это «юношескими заблуждениями». «Начнется война, и за кризисом последует радикальное социалистическое перераспределение средств производства», – так написала я в статье, и когда у фалковской родни в городе кофе стал поперек горла от мрачных моих формулировок и радикальных заявлений, он топнул ногой.
Ни в какой социалистический лагерь я не поеду.
– Ты мне не отец! – выкрикнула я, так что в балюстрадах загудело.
– В том-то, пожалуй, и проблема, – холодно ответил он.
Голос у меня дрожал от бешенства: «Что ты сказал?»
– Тебе всегда не хватало отца, Вера.
Я ткнула пальцем ему в грудь, сердце трепыхалось, как у зайца. «Больше никогда так не говори. Никогда. А лагерь социал-демократический».
Если в семействе Фалк статья создала мне проблемы, то среди молодежи я изрядно прославилась. Писала я всегда, и вскоре выяснилось, что у меня определенно есть талант к острым формулировкам и персональным выпадам того несложного типа, какой требуется в газетной полемике. Социал-демократы, во всяком случае не принадлежавшие к столичным интеллектуалам, группировавшимся вокруг «Мут даг», такими качествами не обладали. Люди осмотрительные, практичные, добродушные, приземленные, они искренне стремились сделать мир менее ужасным местом для угнетенных, но писать не умели. Их статьи были сухими, как отчеты ревизоров, читать невозможно.
То, что я умела писать агитационные политические тексты, объяснялось, безусловно, моими мечтами о писательской карьере. Плюс и в девятнадцать лет я уже понимала, что политику и реальность не только документируют.
Ими манипулируют. Их создают.
Любой автор по сути фокусник, соблазнитель, иллюзионист. Опытным фокусником меня, пожалуй, не назовешь, но я изображала врагов в карикатурном виде и рисовала мечты о будущем. Была мечтательницей. Всю жизнь уносилась прочь в фантазиях. А разве не мечта – основа всех форм социализма да отчасти и самой жизни? Мечта о счастливой жизни или о будущем, когда все люди станут свободны. Когда труд за деньги и погоня за прибылью будут подчинены радости и счастью, когда люди смогут любить кого захотят, когда надежды женщин сменятся свободой поступать по собственному разумению – заниматься искусством или хоть купаться нагишом в лунную ночь.
Вдобавок я была девушка наивная и довольно-таки несведущая, но тем летом спустилась с небес на землю. Над палаточным лагерем в Тангене, подле Сунндалсёры, развевались красные и норвежские флаги. Мы, бергенские, приехали достаточно большой делегацией. Правда, зимой, в самом конце гражданской войны в Испании, двое наших товарищей погибли в боях за Таррагону. Но это лишь еще укрепило нас в уверенности, что фашизм – чума, с которой необходимо бороться, любыми средствами.
Белые палатки рассыпались по берегу Эре, словно целый город. Чуть поодаль от нашей стояла палатка Эйнара Герхардсена[71], и по утрам мы, благоговея, видели этого стройного, худощавого, серьезного человека – раздетый до пояса, лицо в пене, он брился.
Несколько палаток побольше служили столовыми, там же, если расположиться на воздухе было нельзя, происходили важнейшие лекции. Хотя перед нами выступали такие крупные деятели, как Герхардсен и Трюгве Браттели[72], самое сильное впечатление производили немецкие беженцы – социал-демократы. Едва зайдя в помещение, где ждали выступления немцев, ты сразу замечал разницу. Лица у них зачастую были старше, морщинистые, серьезные, в глазах читались печаль изгнанников и горячее желание вернуться. Многие из них здорово наторели в норвежском, и хорошо сформулированные и четкие доклады заставляли всех прочувствовать трагедию, постигшую их страну.
Неофициальным лидером немцев-эмигрантов был человек, который называл себя Вилли Брандт[73] и жил в Норвегии уже несколько лет. Голос у него был низкий и решительный, манера спокойная и уверенная, аргументация – логичная и четкая, даже на языке, который он освоил уже в зрелом возрасте.
Нас он просто завораживал.
Во время выступления, когда он целый час описывал мрачную ситуацию, в которой европейские социал-демократы оказались накануне схватки с фашизмом, в заднем ряду появился еще один человек. Не в пример Брандту и другим немцам, в нем чувствовалось что-то бесшабашное и легкомысленное, тотчас привлекавшее интерес. Он и сидел небрежно, почти развалясь, в широких вельветовых брюках, мятой полотняной рубашке, со шляпой под мышкой. Но когда после доклада он взял слово и задал Брандту вопрос, то совершенно изменился.