Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 28)
– Спасибо, что пришли, – сказал Берг. – Я Джонни.
Джонни? Теперь никто так себя не называет, во всяком случае никто из писателей.
Саша кивнула, он ждал, словно предлагая ей начать разговор.
– Поначалу я весьма скептически отнеслась к просьбе поговорить, – сказала она.
Они медленно шли к фонтану у подножия площадки с Монолитом.
– Почему?
– Не люблю журналистов. – Саша пожала плечами. – Они вечно пытаются выкопать какие-нибудь сплетни про мою семью.
– Вполне с вами согласен. Но, Александра…
– Саша, – перебила она.
Он улыбнулся:
– Русское имя?
– Мой прадед был русский купец-помор. Никто в семье не видел его с тех пор, как он бросил в Сволвере[49] мою беременную прабабку. По слухам, он водил компанию с каким-то грузином, членом Политбюро, и погиб во время Московских процессов. Вот и все, что папа сумел выяснить насчет своего предка.
Саша замолчала. Минуты не прошло, а она уже выложила чужаку о семье куда больше, чем когда-либо.
– Понятно, Сашенька.
Она почувствовала, что краснеет: кроме Веры, никто ее так не называл.
– Давайте пройдемся, – предложил он. – Просто поговорим о прошлом, без диктофона. Мне всего лишь хочется получше понять, кто такой Ханс и откуда он ведет свое происхождение. Согласны?
– Почему вы выбрали для встречи это место? – спросила она.
– В юности я обычно приходил сюда вечером под Новый год, – ответил Джонни. – Мы пытались уговорить здешних непростых девчонок, чтобы они взяли нас с собой куда-нибудь на Мадсеруд-аллею или в другой богатый квартал на продолжение праздника. – Он показал в сторону больших вилл слева от обелиска.
– Ну и как?
Джонни рассмеялся:
– Богатенькие барышни обходились с нашим братом, как с цивилизованными дикарями. И бросали.
Ословский выговор у него довольно нейтральный, думала Саша, северный Осло, пожалуй.
– И в связи с воспоминаниями двадцатилетней давности о барышнях из богатых семей вы решили встретиться со мной на том же месте?
– Да, – с невинным видом сказал Джонни Берг. – Может, так было только со мной, но возможно ли быть таким несчастным и одновременно таким счастливым, как в четырнадцать лет? Прошлого еще почти нет. Все, что у тебя есть, это мечты. Потом выстраиваешь себе жизнь, а мечты мало-помалу блекнут. Когда мы умираем, их уже нет, остается лишь прошлое.
Кто говорил что-то подобное?
Из ее знакомых никто.
– А где вы сейчас на шкале прошлое-мечты? Больше в мечтах или в прошлом?
– Увы, больше в прошлом. А вы?
Саша улыбнулась.
– Спроси вы меня об этом несколькими неделями раньше, я бы ответила так же. Но теперь уже не уверена.
Она тотчас пожалела об этих словах, второй раз за считанные минуты он умудрился выманить ее на скользкий лед, но, к счастью, не стал вдаваться в подробности.
– Я подумал, мы можем посмотреть на могилы Западного кладбища, – сказал Джонни, указывая на север. – Там ведь похоронен дед Ханса.
Мимо Монолита они прошли на кладбище. Снег уже стаял, за исключением разрозненных мелких пятнышек в тени.
Джонни Берг явно не из потомственных богачей и не из нуворишей. И не из числа синих фуражек[50]. В глазах у него сквозит что-то душевное, смесь бодрости и меланхолии, а весельчаки из Института торговли как раз этим похвастаться не могли.
Они вышли к северному углу кладбища.
– Здесь похоронены все герои войны, – сказала она.
Как наиболее знаменитые саботажники, так и политическое руководство движения Сопротивления.
Саша подвела Джонни к простому памятнику из стеатита.
Судовладелец
Тур Фалк
03.11.1903-23.10.1940
– Разве он не бергенец? – спросил Берг. – Почему он похоронен в Осло?
Она немного прибрала вокруг памятника.
– Видите ли, и Большой Тур, и его родители жили в Бергене. И хотя любили позлословить об Осло, мечтали о признании в столице. Наверно, Большой Тур хотел, чтобы так было, пусть даже после его смерти.
Она вскинула брови, встретилась взглядом с Джонни.
– Большой Тур, как вы его называете, он ваш дед?
Саша кивнула.
– Семейные связи у нас довольно сложные.
Секунду она помедлила, ведь вот-вот тронет камень, который трогать нельзя, но речь идет о Хансе, а о нем она обещала поговорить.
– Первым браком дед был женат на художнице, и у них был сын, Пер, – сказала она без особого энтузиазма.
– Пароходства сгинули, а САГА процветает. И Пер Фалк остался без семейного состояния?
– Совершенно верно.
– Может, желание взять реванш за отца и двигало Хансом в жизни?
– Вы, мужчины, наверно все такие? – Саша осторожно улыбнулась. – Всё делаете только ради того, чтобы или восхитить родителей, или же взять за них реванш.
Джонни Берг не ответил на ее маленькую провокацию. Она говорила с ним лишь несколько минут, но у нее уже сложилось впечатление, что его ничуть не интересует чисто мужской
– Стало быть, реванш.
Она кивнула.
– Дядя Ханс объявил себя пролетарием и примкнул к РКП[52]. Таких краснобаев, как он, еще поискать. Ходил по бергенским пабам в плотницком комбинезоне и холщовой рубахе, кадрил девчонок. Вам бы с папой потолковать о тех временах, я-то тогда еще не родилась.
– С кем бы я ни разговаривал, все твердят о его успехе у женщин, – сказал Берг. – Да я и сам видел, на Ближнем Востоке.
– Верно, ему нравятся тамошние женщины.
– А в чем его притягательность?
– Что ж, расскажу, – ответила Саша. – Когда он с тобой разговаривает, то умеет создать у тебя впечатление, будто мира вокруг для него в это время не существует и будто он ловит каждое твое слово и хочет только одного – услышать, что ты имеешь сказать.
Фактически Джонни Берг воспринимал Ханса точно так же.
– А еще он побуждает тебя мечтать. Поговорив с Хансом, думаешь, будто возможно все. Будто ты способен спасти мир.
Они вышли с кладбища, зашагали по Скёйенвейен, спокойной улице с большими деревянными особняками по правую руку. Саша рассказала всякое разное о множестве Хансовых романов – от молоденьких политактивисток из «Рёдт» до именитых ньюсмейкеров.