Аслак Нуре – Морское кладбище (страница 12)

К своей радости, Рана заметил, что судья чуть подался на стуле вперед, будто внимательно прислушивался.

– Будь я прокурором и имей столь слабую доказательную базу, я бы, наверно, сказал, что как раз это и доказывает хитрость и профессионализм «джихадиста» Берга. Может быть, он совершил то, что не удавалось ни одному известному наемнику из западных стран, и ухитрился до поездки не попасть на радары ни одной из специальных служб. Что ж, в таком случае – при всей его малой вероятности – Джона О. Берга все равно нельзя брать под стражу. Нет попросту никаких, абсолютно никаких доказательств, говорящих о его намерении примкнуть к террористической организации. Мы, конечно, можем сказать, что решение въехать в страну, не рекомендуемую МИДом, наивно, хотя Берг ранее занимался журналистикой и мог бывать там как репортер. Мы не знаем, в том-то и дело. В заключение хочу напомнить, ваша честь, что требования к обоснованиям содержания под стражей однозначно гласят: вероятность того, что обвиняемый совершил инкриминируемые ему деяния, должна превышать вероятность противоположного. Ничто из изложенного обвинением об этом не свидетельствует. Посему позвольте мне несколько прояснить ситуацию и намекнуть, чем фактически занимался Берг.

Представительница полиции подняла голову.

– Берг работал на разведку, – с нажимом повторил Рана.

Она недоверчиво воззрилась на него.

– Берг – deniable[27]. Что это значит? Обычно шпионаж между государствами регулируется Венской конвенцией. В кратких словах эта конвенция гласит: если мы обнаруживаем, что чужая держава использует дипломатов для шпионажа за нами, мы этих дипломатов не караем. Мы просто их высылаем. Но на тех, кто работает deniable, эта роскошь не распространяется.

Рана сделал небольшую паузу.

– Яхья Аль-Джабаль – псевдоним Берга времен службы. Берг пересекает линию фронта и оказывается на территории, подконтрольной ИГ, разумеется, не затем, чтобы примкнуть к какой-либо террористической группировке. Наоборот: Джон О. Берг поступает так умышленно, чтобы делать то, что он столь блестяще делал много лет и что принесло ему столько наград за отвагу. А именно – защищать Норвегию, обеспечивать таким, как мы, законопослушным налогоплательщикам, спокойную жизнь.

О, какое наслаждение, когда слова и фразы обретают четкую форму и наносят нокаутирующий удар.

– И вот еще что: будь я на месте стороны обвинения, я бы не допустил копанья в грязном белье, которое может привести к огласке роли Берга как оперативного исполнителя.

– Вы закончили? – хрипло спросил судья.

– И последнее, – сказал Рана. – Джон О. Берг не только свободен от обвинений. Он – герой. Норвежский герой. Работая для Норвегии, он угодил в одно из самых страшных мест на свете, в тюрьму для террористов, военных преступников и джихадистов на территории Сирии, а официальная Норвегия даже пальцем не пошевелила. И, ваша честь, вот это и есть самое настоящее преступление.

Представительница полиции попросила слова для замечания:

– Что до Боевого креста с мечами, то не достойный его может быть лишен награды. Мы обратились в Государственный совет с запросом о лишении Берга Боевого креста, но такое решение может быть принято Госсоветом только на заседании с участием короля.

Впервые за все время заседания Рана заметил, что Джонни шевельнулся. При упоминании Боевого креста и короля он вздрогнул, губы побелели. Казалось, он хотел что-то выкрикнуть, но осекся.

– Теперь у вас все? – спросил судья, зевнул, глянув на часы и почесав затылок, и вышел из зала.

Рана бросил взгляд на Джонни Берга, тот опять сидел неподвижно, сложив руки на коленях и глядя в одну точку.

Дальше все прошло быстро. Судья вернулся, зачитал решение. Главный пункт звучал так:

– Суд считает, что главный пункт обвинения – статья сто тридцать третья о связи с террористическими организациями и статья сто тридцать шестая о поездке с террористическими целями – места не имеет. Берг освобожден.

Заскрипели стулья, присутствующие встали.

Рана повернулся к Джонни Бергу и подмигнул.

– Столик в «Театральном кафе» заказан, шампанское ждет на льду. Пошли?

Глава 9. Теплые руки врача

В одиночестве, руки в карманы, Улав шел по лужайке. Похороны напомнили ему, что он тоже не вечен. Число похорон и извещений о смерти в его жизни росло постоянно, как количество дорожных указателей по мере приближения к городу. И ведь никуда не денешься: жизнь подобна миграции леммингов, и до обрыва уже рукой подать. Смерть взбудоражила силы, которые Улав более не контролировал.

К счастью, официальная часть траурной церемонии уже позади. Самые неловкие фрагменты из надгробной речи пасторши вовремя изъяли. Мини-автобусы с наиболее немощными гостями подъехали прямо к входу. На балконе приглашенный струнный квартет и всемирно известный оперный певец исполнили «Аве Мария» Шуберта.

Неофициальным письмом Улав пригласил на похороны и короля, с которым его связывала давняя дружба. Раньше монарх иной раз заезжал в Редерхёуген и, пока охрана ждала в автомобиле, угощался рыбными фрикадельками и смотрел по телевизору «Ежедневное обозрение». Это весьма статусно – водить знакомство с королем, тем более что король, по всей видимости, получал редкое удовольствие, потому как мог положить ноги на стол, выпить пива и выкурить сигарету не на публике. На сей раз он на приглашение не ответил.

Что ж, пришло время поговорить с Хансом. Звуки струнного квартета, размещенного теперь на самом верху, смешивались в зале с негромким гулом голосов и звяканьем серебряных ложек о сервизный фарфор. Хотя за свою жизнь Улаву пришлось пожать куда больше рук, чем доводится среднему человеку, многолюдные сборища он терпеть не мог.

Медленно шагая по комнатам, соседствующим с просторным залом для приемов, он любезно кивал во все стороны. Сколько здесь людей, которых он много лет не видел, целая галерея лиц из жизни матери и его собственной, в большинстве изборожденных морщинами и изъеденных временем.

Почему все эти люди здесь, что им нужно? Дети обычно упрекали его в циничном взгляде на человеческую природу, но Улав-то знал лучше. Собственно говоря, он был реалистом, и только.

Он поздоровался с Юханом Григом, давним Вериным издателем и членом правления САГА, бледным, измученным, что неудивительно: ему же диагностировали недостаточность надпочечников. Когда-то Юхан был другом и собутыльником, но ведь все дружбы со временем становятся лишь блеклой тенью того, чем были когда-то, разве не так?

Неподалеку сидели за столиком старые политики. Улав всю жизнь был социал-демократом. Нет, он не симпатизировал Рабочей партии в целом. Мечты о золотом времени и поворот к гимназической сентиментальщине не вызывали у него уважения. Но тем важнее бывали встречи с кем-нибудь из по-настоящему ответственных взрослых в доме на площади Янгсторг[28]. А какие еще у него были возможности? И были ли, собственно говоря? Правые? Ну уж нет, хозяев вилл и злобных мелкотравчатых коммерсантов он презирал, пожалуй, почти так же, как мелкие партии, принимать их всерьез никак нельзя.

Но где Ханс? Улав прошел по залу дальше, мимо эркера и музыкального салона, и вдруг сбоку послышался женский голос с северонорвежским выговором:

– Фалк. Не могу не сказать, что я восхищаюсь вами.

Комплимент незамедлительно поднял ему настроение. Он повернулся и шагнул навстречу говорившей.

– Приятно слышать, тем более в такой день, как этот.

Перед ним стояла элегантная женщина лет семидесяти – короткая стрижка, ожерелье поверх черной водолазки, на лице выражение скорби.

– Соболезную, Улав Фалк, глубоко соболезную, и вы, конечно, сделали очень много…

Он изумленно воззрился на нее.

– …но, чтобы не усугублять возникшую неловкость, скажу прямо: мои слова относились к Хансу Фалку.

Только теперь Улав заметил Ханса, который стоял за колонной, в нескольких метрах от них. Пружинистым шагом тот подошел к женщине, чуткими руками мягко взял за плечи, наклонился поближе, глядя на нее этаким целительским взглядом. Видимо, личных границ для него не существовало.

– Большое спасибо за добрые слова. Я слышал лофотенский диалект?

– Точнее, москенесский. – Она зарделась.

– Люблю северян! – воскликнул Ханс и развел руками, народ аж попятился. – В своих разъездах я часто думал о том, как сильно радушие и житейская мудрость Северной Норвегии напоминают Ближний Восток. Вы, слава богу, не чета южанам.

– Я знаю, что когда-то, еще интерном, вы работали во Флакстаде. Мой отец тоже был врачом и знал Веру Линн.

– Мы говорим о самом докторе Шульце?

Улав забеспокоился, как всегда, когда окружающие оказывались более осведомленными, чем он. Доктор Шульц, мама порой говорила о нем, до того как начались сложности.

– Это мой отец.

– Мир его праху, – сказал Ханс. – Легендарный врач, радикал, гуманист, посвятивший свою жизнь улучшению жизни простых людей еще до создания государства всеобщего благоденствия и благосостояния. В семидесятые годы доктор Шульц был образцом для меня и для всех радикальных врачей, увлеченных решением социальных проблем.

Женщина явно расчувствовалась, тогда как Улав пытался скрыть недовольство. Все чаще его спрашивали, в родстве ли он с Хансом Фалком. А ведь в свое время все обстояло ровно наоборот. Ханс вечно паясничал, сын судовладельца, он объявил себя пролетарием, ходил в шмотках работяги и кадрил женщин. Паяцем он, по мнению Улава, оставался по сей день, однако в последние годы стал чем-то вроде народного героя, поскольку работал врачом в горячих точках планеты. Ханс первым из западноевропейцев поведал миру о злодеяниях ИГ в горах Синджара. Он эмоционально рассказывал, что резня ужасно его потрясла, но Улав не сомневался, что в первую очередь Ханс наслаждался всеобщим вниманием.