Асия Кашапова – Мародёр (страница 49)
— Похоже на то. Чё, пошли?
— Ага. Иди, отвязывай этого своего.
— Бля, навязался он на мою голову… У вас есть чё ему пожрать? Надо накормить, а то у нас шаром покати, со вчера ещё.
— Да найдем… Ёпть! Лёх, ты глянь! Не, точно начальство с катушек съехало!
— Слышь, похоже, и вправду… А чё псина-то не кидается? Смотри, идёт, и ничё.
— Это наверно он дал ему что-нибудь. С голодухи хоть куда побежишь, хоть за кем.
— Ладно, двинули. Интересно, нахер он ему сдался?
— А чё, на цепь посадить, ночью по проволоке запускать — всё какая-никакая, а подмога. Заспишь, полезет тварь какая-нибудь, а он, глядишь, разбудит…
— Ну, может…
Ахмет сидел в углу бывшего училищного спортзала, стараясь оставаться незаметным. Торговцы галдели, раскладывая товар, делили прилавки, суетились. По залу, не зная, куда себя деть, нарезал круги Кирюха, непривычно корректный и предупредительный. Помогальники мрачно пожирали глазами вход, на котором встречал торговцев Аркашка Авдеев, молодой рыжий мент, отчего-то принятый Кирюхой за день до открытия. Пришли не все, но большинство. Стало ясно — базар приживется, и у нового Дома появится источник постоянного дохода.
— Кирюх. Кирю-ух! Эй!
— Чё? — очнулся хозяин.
— Присядь-ка, а то уже башка кружится от твоих пробежек. Как сраная лошадь в ёбаном цирке…
Кирюха немного потормозил, выдохнул и тяжко опустился рядом с соседом.
— Бля, я чё-то даже разволновался, прикинь.
— Да ладно тебе. Всё нормально, критическая масса есть. Видишь же?
— Да вижу вроде.
— Ну и не мандражируй. А то как юный летёха перед распределением.
Кирюха снова выдохнул и на сей раз расслабился, вытянул ноги, закурил.
— Ну, всё. Хватит, на самом деле. Да, всё пучком. Торговцы почти все, а покупатели подтянутся, никуда не денутся.
— Да и так уже сколько прошло.
— Шестьдесят пять было минут десять назад. Аркашик считает. Некоторые уже расторговались, свалили. Остальные, вон, ещё пасутся.
— Вот видишь. Рожок и две пятёры, как с куста.
— Тьфу на тебя, постучи. Не считай до вечера.
— Ладно тебе, я не глазливый.
— Ага, ты-то как раз и не глазливый.
— Пока хлебничаем, не бойся, — на грани фола пошутил Ахмет, напряженно ожидая реакции соседа.
— Э, хлебник. Смотри, таких, как ты, в старые времена на кострах жгли. По мне, так очень правильная была традиция, — отшутился Кирюха.
Соседи примолкли — видимо, обдумывая свои и ответные реплики.
— О! Э, смотри, какую сучку привели! — прервал, наконец, тягостную паузу Ахмет. — Если меньше сотни, взял бы!
— Где?
— А вон, смотри, гэбэйник уже подкатил, во-он, видишь? Щас как перекупит мяско молодое…
— А… Точно. Бля, а ничё. Слышь, сосед, если чё — займёшь? — Кирюха шлепнул по барабану Ахметова РПК.
— Да я, может, и сам возьму, — подзадорил соседа Ахмет. — Да займу, конечно. Только смотри, у меня не целый, я больше полста не заряжаю.
— Нештяк, должно хватить. Смотри-ка, возьмёт он. Тебе жена возьмёт…
— А чё, имею полное право. Шариат позволяет. — Но Кирюха уже не слушал, вскочил и замахал руками, подзывая бабу, продающую симпатичную девку.
Баба, пряча глаза, поспешила на зов солидного покупателя, волоча за собой постоянно застревающий в толпе товар.
Девка и впрямь была ничего, чистая, не кожа с костями, и на морду не страшная. Опять же, чувствовалось, что за её плечами нет зимовок в подвале с десятком мужиков; в манере даже присутствовала определенная стыдливость.
— Чё просишь, мать? За кровиночку, от сердца оторванную?
— Не моя она, свово б не привела, — сердито, видимо, от сильного смущения, затараторила баба. — Но ты не думай, слышь! Мне главное, чтоб нормальному человеку попала, не в колхоз какой, с голодранцами. И то, продаем-то, что наш лежит, лечить надо. А о цене сговоримся, лишь бы ты не…
— Э, мать. Ты не менжуйся, тут голожопых нет, этот, вон, вообще, хозяин базара. — перебил Ахмет. — Сколько просишь, скажи просто. А хотелки свои можешь не рассказывать, нам это без интересу.
Баба испуганно осеклась, но, видимо, богато выглядядевший Кирюха, пожиравший глазами молодую фигурку, придал бабе энтузиазма.
— Да я чё, я ничё… Сотню пять-сорок пять давайте, и всё… Она у нас чистенькая, ни на коже ничего, и болезней никаких, не подумайте…
— Делать-то хоть умеет чего? — оборвал бормочущую бабу Ахмет.
— Да как ей уметь, она у нас девочка ещё… Сами научите там, что вам надо…
— Дура! — заржал Ахмет. — Не, во бабы — все мысли вокруг елды накручены, а, Кирюх?! Уссаться! Я не про еблю, я тя спрашиваю, полезное что умеет она? Готовить там, ещё чего по хозяйству? Тут щель безрукая никому не нужна. За сто пятёры-то.
— Ну… — замялась баба. — До готовки молодых нынче кто ж допускает, пока сготовят, сожрут половину… А так всё может, как не мочь-то.
— Ну, тогда полсотни, не больше. Готовь ещё тут для неё. Не-е…
— Да ты чё, ирод, за полсотни?! Ты ещё рожок мне дай, за целку-то! — вызверилась баба, обдав собеседника смрадом гнилых зубов. — Ишь, умный, черножопая морда!
— Рожок?! — продолжил торговаться Ахмет. — Ты за языком следи, овца! «Черножопая морда», ишь, сука, отвязала ботало! Укоротить, что ли? Нехуй делать! Рожка тебе многовато будет, тебе одного в твою пустую голову за глаза хватит! Да на тебя даже патрона жалко, дура старая… Ну, полрожка ещё добавим. А?
Но тут баба сделала мастерский ход. Этим ходом бабы всегда побеждают, тут уж ничего не попишешь…
— Вы это, гляньте хоть. — и дернула девку в сторону дверей бывших раздевалок, чернеющих в углу спортзала. — А то орёшь, орёшь, а про что орёшь — сам не знаешь. Может, и двух сотен не пожалеешь. Ну! Чё стала, корова?
Ахмет набрал было воздуху, чтоб дать ушлой бабе достойный отпор, но, поглядев на раздувшиеся ноздри и краснеющую шею давно постящегося Жирика, выдохнул и присоединился к процессии. Едва перешагнув порог выгоревшей раздевалки, баба принялась сноровисто раздевать девчонку, аккуратно складывая через локоть её лохмотья. Девка натурально жалась, пытаясь прикрыть нежно-розовые соски на довольно смачных, не по возрасту, сиськах.
— А?! Гляньте только! — торжествующе вскрикивала баба, сдергивая очередную тряпку. — А? Какова, а? Полсотни! Сто с полтиной, вот так точней будет!
— Не, старая, ты точно охуела уже. Чё не три-то? Может, тебе цинк целый принести? Целка… Щас посмотрим, что за целка, раз уж смотреть товар, так смотреть… А ну, ложись на шкафчик! — рявкнул Ахмет на дрожащую девку. — Дура! Вон, постели чё-нибудь!
Девка кое-как забралась на боковую стенку перевернутого железного шкафчика и вытянулась, пытаясь прикрыть коленом промежность, а руками грудь.
— Ха, ты чё, покойница? Легла, понимаешь, ручки сложила! А ну, расщеперь ляжки-то, скромняга…
Ахмет, как заправский гинеколог, левой подразвернул симпатичные губки молодой пизды, а из правого кулака выпустил чёрный заскорузлый палец и легонько засунул его внутрь ойкнувшей девки.
— Ты не ойкай, ишь ты, ойкает она… Это ещё так, баловство. Как Кирюха, вон, заправит, полон рот желудка навыдавливает, глотать заебешься. Да, Кирюх? — подмигнул соседу Ахмет, разворачиваясь к продавщице. Пока оборачивался, лицо его резко изменилось, превратившись из добродушно-насмешливого в дышащую угрозой маску.
— Целка, да? Ты чё, с-с-сука? Ты кого наебать-то решила? — тихо, даже ласково прошипел Ахмет, буравя бабу странно почерневшими глазами. — Попасть хочешь, да? За наебалово?
У бабы побелела морда и забегали глаза — попытка прямого обмана покупателя могла дорого ей обойтись. Недолго думая, она с визгом вцепилась товару в волосы, вереща что-то на тему «блядь, да когда нагуляла, да сколько жрачки одной извели на тебя», и ещё много чего такого, что в таких случаях положено орать. Жирик с Ахметом дружно заржали, пока товару не начала угрожать потеря внешнего вида.
— Э, мать, да всё, всё, отмазалась! Верим, верим, только отстань от девки, слышь! — задыхаясь от смеха, попытался урезонить бабу Жирик.
— То есть, всё, мальчики, забираете? Ну и хорошо, как договаривались, да? Сотенку — и разбежались? — мигом сориентировалась баба, поняв, что за попытку наебалова никто её подтягивать не собирается.
Мужики опять сложились пополам, кашляя и сморкаясь:
— Не, во сука, а! Ты понял, нет?!