Асия Кашапова – Мародёр (страница 4)

Да, дали они тогда оторваться, никто и сотой доли такого не ожидал. Тогда какие-то идиоты, скорее всего — вояки, отбили у «хозяек» полный заправщик и разнесли из пулемётов посланного разобраться «хамвика». Хозяева быстренько сориентировались, за зону не полезли, просто куда-то позвонили — и по тридцатке откуда-то издалека отработали несколько ихних РСЗО,[14] какого-то уж очень большого калибра. Наш-то «Град» не подарок, а тут было что-то покруче. Работали четыре ПУ,[15] отстреливали по восемь ракет. Потом с полчаса-час перезаряжались, и по новой. Когда Ахмет ходил поглядеть чего-нибудь полезного по руинам, при первом взгляде на результат просто оторопел: по городу буквально прошлись граблями, между Свердлова и Ленина вместо домов лежали кучи дымящегося щебня. Никаких остатков стен, от довольно крепких сталинских строений остались невысокие холмы — от ЗЭМИ до самого парка. Смотрелось это страшновато, поэтому больше к хозяевам никто не лез.

Помнится, как они впервые появились у нас. Когда электричество ещё работало, по ящику незадолго до Этого начали уж очень рьяно грузить, что-де никак у нас не получается нормально управляться со своим оружием — атомными бомбами, ракетами и прочей дрянью. Грузили, конечно, и раньше — но тут уж совсем москвичи расстроились; как ни включишь, так обязательно какая-нибудь симпатичная дикторша или американский профессор чуть не рыдает: и как у нас всё плохо лежит, а нормально чтоб охранять — денег, мол, нету, и в ближайшее время не будет — а всё потому, что не с нормальными странами дружим, а со всякими беспредельщиками. И так не меньше полгода плачут и плачут, плачут и плачут. Так достали эти ихние сопли, что наши мужики уже ходят и матерятся — дескать, забрали бы к себе в свою Америку всё это ядерное говно, лишь бы перестали на мозги капать. И точно! Вскоре слух пошел — приедут американские военные, наш завод от всяких ваххабитов и талибанов оборонять. Помнится, все тогда смеялись — кто ж их самих охранять-то будет? Досмеялись, бля. Когда американцы приехали, начали с того, что заменили на заводских КПП[16] наших вэвэшников[17] и стали строить себе городок. Надо сказать, быстро построили, меньше полгода проковырялись. Что построили — никто толком не знал: стройку с дороги было не видать, а наших к строительству не подпускали. Потом, как построили, дорогу между городом и заводом, а это километра три — стали обносить железным забором, с освещением, камерами и прочими делами. Над заводом и городом появились ихние беспилотники, даже, как некоторые говорили, с бомбами. Опять же, по слухам, заминировали весь периметр вокруг завода. Кто на заводе работал, говорили, что американцы в цеха особо не совались, всё больше с начальством в управлениях заседали, так что их было даже меньше заметно, чем в городе. Единственно что — отменили привычные пропуска, теперь пропуск, вернее, чип, приспособой типа шприца загоняли под кожу на лбу, который считывался одновременно со сканированием ириса. Ну, вроде, всё это на жизнь не сильно повлияло — поговорили, что типа это ещё в библии предсказано, да и перестали. В городе американцы показывались редко, ничего не покупали; так, пронесутся на своих «хамвиках» до заводоуправления — и снова тишь да гладь, будто и нету их. Дивизию ВВ, что стояла в Тридцатке, ещё до всего этого сократили сначала до двух полков, потом до одного, а потом и до двух батальонов, оставшихся охранять непонятно что.

Началось с того, что в субботу по большинству каналов начали показывать заставку, почему-то с видами Африки, а незадолго до обеда вырубилось электричество. Ахметзянов момента отключения не заметил, так как сидел на лавочке у своего дома с бутылкой прохладного пива. На противоположной стороне улицы пожилая тетка неуклюже терзала мобильник, остановившись прямо посреди тротуара. Ахметзянов приготовился было подумать что-нибудь саркастическое о бабках и высоких технологиях, но ленивое течение мыслей было властно прервано мощным ударом холода в область желудка.

Ну вот, бля. Началось, — чётко подумал кто-то чужим голосом в его голове. С этой секунды Ахметзянов стало двое. Один оставался прежним, второй же больше смахивал на беспредельно циничный компьютер. Его даже никак не звали, зато он мог видеть куда как острее, тут же осознавать увиденное и делать мгновенные беспощадные выводы. Оказалось, между Ахметзяновым и этим новым можно было довольно легко перемещаться — кто же при этом перемещался, было непонятно — и Ахметзянов (или кто-то третий? разбираться было некогда) несколько раз перетёк туда и обратно. Глядеть наружу из Ахметзянова было привычно, но как-то бесполезно; из нового всё выглядело куда осмысленней. Оказалось, что этот Новый уже вычислил нерабочие мобильники, погасшие светофоры, тёмную колбасную витрину в магазинчике напротив, недоуменно бормочущего в тангенту таксиста на углу, и много, много другого, обычному Ахметзянову незаметного. К примеру, отсутствие неслышного рокота холодильников в доме за спиной. Допивая пиво, Ахметзянов уже знал, что телевизор ничего не покажет, зато покажет мобильник, что сети нет ни у какого оператора. И больше не будет. А ведь он собирался подняться к себе и пытаться принимать какие-то решения, только убедившись в том, что уже совершенно точно известно безымянному. Поднимаясь к себе, автоматически кивая соседям, бестолково суетящимся у щитков с предохранителями, Ахметзянов понял — если не дать всю власть тому, безымянному — будет худо. Будет вот такая суета — а ведь скоро зима (причем тут зима, и почему — «скоро», сейчас же июль? — изумился старый Ахметзянов), и суетящиеся все до единого будут мертвы. Откуда новый всё это взял, было непонятно — зато почему-то было ясно, что он прав. Прикинув разницу между новым и мертвым, Ахметзянов совершил первый за сорок лет выбор — решительно выбрал нового, безымянного. Хотя почему безымянного — стремительно перетекая через нечто вроде барьера между старым и новым, Ахметзянов увидел — его теперь будет уместнее называть Ахмет. Пока ещё Ахметзянов резко остановился, сделал чёткий поворот кругом, и посыпался по лестнице обратно, через две ступеньки, совсем как в детстве. Выбежал (попутно заметив, как не строит со взрослыми это слово) во двор, остановился, успел удивиться отсутствию привычной одышки. И выбросил себя, Ахметзянова, как пустую пачку из-под сигарет.

Забежал к приятелю, живущему через двор — у него, начинающего охотника, хранился приобретённый Ахметзяновым во времена финансового благополучия подержанный «ижак» и пачка патронов — купив их тогда, Ахметзянов прикинул расходы и от охотничьих поползновений отказался. В двери торчала адресованная очередной девке записка, из которой следовало, что приятель отдыхает на Волге, а ключ, если что, в шестой квартире. Через полчаса переговоров с нервными соседями Ахметзянов добрался-таки до своего стратегического запаса и вышел из прохладного подъезда в душный июльский вечер со свертком и пакетом. По какому-то наитию чехол от ружья он оставил, замотав половинки ружья сдернутой (прости, Денис!) с кровати простыней.

— Смотри, собираются… — позвала с кухни жена. На самом деле, у дома, стоявшего перпендикулярно Ахметзяновскому, укладывались-увязывались сразу несколько семей. — Интересно, куда они…

— Делать нехрена. Пусть катятся, меньше народу — больше кислороду.

— А мы-то с тобой, что, так и будем здесь сидеть? У моря погоды…

В голосе жены внезапно прорезались капризно-плаксивые нотки… Эх, нельзя тебе раскисать, моя хорошая. Ведь как держалась до сего момента, загляденье просто. Прости, но я тебе сейчас немного помогу, потерпи. Будет чуть-чуть неприятно… Ахмет сделал каменную морду и подчёркнуто безразлично спросил:

— Не понял, женщина? У тебя что, есть какие-то возражения?

Ответить не дал, добавил в голос рычанья:

— Чтоб я этого не слышал. Поняла?

Тут уже ответа добился, причем заставил повторить, грубо, даже жестоко схватив её за лицо. Отмерил паузу. Взял жену за плечи, развернул к себе, прижал. Сначала чуть-чуть уперлась, но всё же прильнула, плечи начали подрагивать. Плачет, как ребёнок. Ахмета аж разрывало от нежности и почему-то ярости. Глаза защипало, в горле набух колючий ком… У-у, суки, порву за неё. И не дай Бог, суки, не дай Бог! Ладно, чуть сам в истерику не впал, хорош.Так, переглотнуть, чтоб голос был уверенным. Снова сменил тональность:

— Прости, маленькая моя. Ты мне очень нужна, очень. Только прошу тебя, слушайся меня всегда с первого раза, ладно? Не спрашивай, не спорь — как бы ни хотелось, ладно? Так надо сейчас, хорошая моя, понимаешь? Вот и молодец. Молодец у меня маленькая. И не бойся ничего, всё будет хорошо.

Жена ещё всхлипывала, но уже было видно — взбодрилась, повторного захода не требуется. В дверь заполошно, истерично постучали — кто-то свой, из подъезда — стоя всё это время у окна, Ахметзянов не заметил никого вошедшего. На ходу вытирая глаза, жена бросилась открывать. В их узкую прихожую ворвалась соседка Любка, неразборчиво тараторя в хохляцкой манере, потащила к себе в квартиру — видимо, там что-то случилось. Перебравшись через завалы начатой уборки на мокром полу, супруги Ахметзяновы оказались на залитой солнцем крохотной соседской кухне, где от чада резало глаза — посреди кухни на керогазе стояла немаленькая лохань. И чо? — хотел было спросить Ахметзянов, но вдруг заметил РАБОТАЮЩИЙ ТЕЛЕВИЗОР. Телевизор был старым китайским уродцем на батарейках, давным-давно выпускавшимся в качестве автомобильного, и его ЖК-матрица дожимала из сдохших кристаллов последние часы работы. На экране бледными тенями просматривались две бабы за столом, на фоне полотнищ нашего и американского флагов.