Асия Кашапова – Мародёр (страница 38)

Оглушительно загрохотало, и цветничок брызнул в стороны, словно кусок рафинада под паровым молотом. Тот, что лежал рядом, за столбом — вскочил и понёсся за угол. Три и ещё три, всё, готов — аж подбросило. Тут же, без паузы, перенёс огонь на последнего — и поймал на вставании: две пули в верхнюю часть, покатился, как жирная болонка от хорошего пендаля. Всё.

— Пошли соберем. Да по гильзам-то не топчись!

— Ага. Щас, только мешок найду.

— А чё мешок-то? Четыре ствола да обувка.

— Да я себе. Чё-то поистаскал всё.

— Ну, бери, раз надо.

Однако прибарахлиться Почтарю не удалось: оказалось, 12,7 целых трупов не оставляет. Всё обмундирование было испорчено безнадёжно — трупы буквально плавали в крови. Обувь тоже оказалась говном — заношенные китайские кроссовки. Зато неплохо рванул хозяин: почти три сотни 5,45, три АК-74, да пулемёт с барабаном семёрки. В ценах 201… года — два года жизни, как минимум. …Их прожить ещё надо, — долго грузился после этого Ахмет. — …Не, во сука меня угораздило — ведь я чё сделал? Вообще, конечно, беспределу оборотку дал. Не-е, это только для меня оно так. А на самом деле — «уничтожил личный состав патруля администрации, выполнявший боевое задание»… Но прошел день, другой — а карающей длани на загривке он так и не ощутил. Акция возымела только одно последствие — прекратилось патрулирование Старого города: гибель Лёхиной тройки послужила лишь аргументом в борьбе между группировками в администрации, сыграв на руку одной из сторон. Не сказать, что исчезновение патруля сильно порадовало: хоть лично ему и стало спокойнее, но исчез постоянный источник свежей информации, и о том, чем дышат в администрации, оставалось только гадать. Витька окончательно переселился в Ахметов Дом, принеся даже нечто типа присяги — видимо, твердо уверовав в наличие у Ахмета, а стало быть, и у себя, шансов потрепыхаться ещё годик-другой. Постепенно всё вошло в привычное русло — просидев несколько ночей у готового к бою НСВ, Ахмет успокоился и вернулся к привычным занятиям: покупал впрок дешевые дрова, заготавливал картошку и солил капусту, а в конце сентября, когда с клещом стало поспокойнее,[81] впервые «сходил» — как это стало потом называться. Началось с добавленной кладовки. Отрубив стеной ещё кусок подвала, Ахмет, быстро возведя и оборудовав левый отсек, обнаружил, что на месте, где напрашивается правый, вместо бетонной стяжки лежит песок вперемешку с рыхлым строительным мусором. …Бля, а ведь это ж почти готовый погреб! Хрящ[82] долбить не надо, Мухалыч с Витькой дня за три вынесут. Стены — говно вопрос, утеплителя — как грязи. Лед когда станет, нарубить, и пожалуйста: мясо летом продавай! В три цены! Да какой в три, в пять, в десять! — осенило Ахмета. — Или во, ещё лучше — сдавать места: торжок-то — в двух кварталах! И склад тебе холодный, и охрана… За мясом, а может, и ещё чем из жратвы Ахмет решил отправиться к пейзанам.

Целью похода было оценить возможность, а если она есть — то и рентабельность обмена. Ахмет считал, что в окрестных деревнях на патроны можно выменять достаточно для окупания риск. Оставалась неясной доставка — но об этом можно подумать и потом, когда будет побольше информации о дороге.

Поход вышел комом с первого шага — на окраине города, проходя на довольно легкомысленном расстоянии от забора садового кооператива, Ахмет получил в левый борт заряд дроби. Почтя за лучшее уйти от греха, отполз да и дернул со всех ног домой, позорно оставив поле боя за анонимным стрелком. Большого урона не понёс — стреляли метров с пятидесяти-шестидесяти, тройкой,[83] да через негустые, но всё ж кусты, однако вернуться пришлось. Пока выковыривал из ляжки и руки дробины, заматывал маленькие, но упорно кровящие дырочки, время ушло. Следующим утром он шел уже не по дороге, а напрямую, далеко обходя строения и необлетевшие кусты, по километровому радиусу огибая садовые кооперативы. До Веникова добрался лишь к сумеркам, и до темноты пытался занять подходящую для наблюдения позицию; когда нашел — наблюдать, собственно, было уже нечего. Низкая облачность стремительно превратила сумерки в самую настоящую ночь, вдобавок начало моросить, и пришлось уйти глубоко в лес, чтоб разжечь костер и заночевать.

…Крестьяне должны вставать с рассветом, доить, или чё у них там по распорядку. Надо идти. Уже почти светло… — Ахмет уговаривал сам себя, не решаясь оторвать задницу и шагнуть от маленького жаркого костерка в насквозь промокший лес. Поспать нормально не удалось, сырость не позволяла согреться ни на минуту, только согреешь ноги — а уже пробивает дрожь от замерзшей под волглой курткой спины.

Всю ночь шел дождь, мелкий, едва заметный, но лес, словно губка, пропитался насквозь. Каждый шаг выстреливал из-под лиственно-хвойной подстилки ледяные струйки, обильно поливая ноги аж до самых колен. …Не, хватит этого раза. За глаза. Чтоб я ещё раз в лес да без сапогов. Или сапог? Да насрать, лишь бы резиновые и высокие… Едва устроившись на НП, Ахмет обнаружил, что наблюдать, собственно, не за кем. Люди в деревне были, однозначно — это прекрасно чувствовалось даже на полукилометре. (…А как ренген-то фурычит. Всегда бы так… — отметил Ахмет обострившееся чутье на человека, приписав его ночевке в лесу.) Только на улицу никто носа не казал, над деревней повисла тишина. Ни мычанья, ни гавканья, ничего, однако признаки жизни налицо — над трубами слабо шатались прижатые низкими тучами дымки, и даже те дома, где не топили, брошенными совсем не выглядели. …Блин, да не могут же они целый день дома просидеть. Жратву-то как-то надо же добывать… Ахмет с час безрезультатно пялился в монокуляр, затем, слегка разомлев под выглянувшим наконец солнышком, решил вздремнуть и направился к кострищу.[84] Бабу он заметил совершенно случайно, обратив внимание на легкую тень, тронувшую край радарного поля. Она деловито перлась куда-то краем леса, помахивая пустой пластиковой канистрой. …Литров на двадцать. Доить пиздует. Значит, стадо по лесу раскидано. Понял, понял, — машинально прикинул Ахмет, тихонько выдвигаясь ей наперерез. С местом угадал, только перевел дух, как над подлеском уже запрыгала блескучая красно-фиолетовая косынка. Ближе, ближе… Оп-па. Даже дернуться не успела. Ахмет втащил бабу прямо в куст, за которым прятался. Зафиксировал руку, второй зажал рот, и, не давая прийти в себя, положил ничком на заранее присмотренное место. Баба заизвивалась, попыталась вывернуть рот из-под ладони, но Ахмет навалился на неё всей массой, и баба понятливо притихла. Заручившись согласием не орать, отпустил. Села и тут же начала оправлять многослойные одежки, бросая на Ахмета не слишком уж и испуганные короткие взгляды.

Добиться от неё какой-либо информации не удалось. Рафига, как она назвалась, ни на йоту не приблизила Ахмета к цели похода. То ли она на самом деле не могла оценить нужду односельчан в Ахметовских товарах, то ли башкиры из Веникова за время анархии успели вернуть в женские головы шариат. Смирившись с тем, что товарообмен нынче совсем не женское дело, он попросил её сообщить кому-нибудь из абыев[85] о своем визите с целью взаимовыгодного обмена бус на Манхэттены. Забив стрелку у агростанции, Ахмет занял выгодную, как ему казалось, позицию и сел ждать аборигенов. Всё шло нормально, а главное — стало можно спокойно курить, не думая о маскировке. Дальнейшие события Ахмет старается вспоминать как можно реже, поэтому, щадя его самолюбие, пройдемся по ним пунктиром: местные выцепили его, как играющего в войнушку детсадовца — хваленый радар даже вякнуть не успел. Ещё по дороге к деревне забрали всё, что было в карманах, волыну, обувь и большую часть одежды, несколько раз деловито пнули — надо сказать, по делу, когда пытался упираться. Просидев до вечера в каком-то непонятного назначения сарае, к вечеру был приведен пред раскосые очи местного аналога Коня. Должность эту исправлял в Веникове бывший начальник местной мусарни Магомедыч, старый (как сказать, обашкирившийся? не знаю, оставлю так) полутатарин-полулезгин лет шестидесяти; изменений в его облике видевший его лет десять назад Ахмет не заметил, бывают такие старики — мелкие, жилистые, которые по достижении определенного видимого возраста меняться перестают. Оказалось, местные, в основном, промышляют ловом рыбы в Кожаном озере, и Магомедыч весь день пасется там. Повезло — Ахмет был с ним шапочно знаком: как-то заносило на рыбалку в компании, предпочитавшей отдых на Кожаном, а высочайшее разрешение омыть сапоги в охраняемом водоеме надо было выменивать на пузырь именно у него. Нет, конечно, убивать его и так бы никто не стал, но знакомство роль свою всё же сыграло. Когда после обстоятельной беседы двое рослых башкир вывели его во двор краснокирпичного особнячка и подтолкнули в сторону дороги на Тридцатку, важно стоящий на крыльце Магомедыч что-то скомандовал в лабиринт дощатых сараюшек во дворе. Оттуда мгновенно, словно ждала наготове, вылетела замурзанная девчонка, шлепнула перед Ахметом чудовищного розового колера резиновые сланцы и встала, весело щурясь на милостиво отпущенного пленника.

Не доводилось гулять по заросшей дороге в сланцах? Летом бы всё ничё, но в конце сентября прогулки в четверть сотни вёрст в сланцах с оторванными лямками и одной майке запоминаются надолго. Первые пятьсот метров Ахмет просто радовался, что съехал с вполне реальной пики, и шлось ему легко, летелось, можно сказать. Следующие километра три, несмотря на вновь зарядивший дождик, он яростно прошлепал по лужам, осуществив в воображении с десяток карательных операций по вразумлению вероломных башкортов, нагло отнявших у него: АК-74 новый — 1 шт., полный рожок пятёрки — 2 шт., бинокуляр 6×32 в чехле — 1 шт., рюкзак кожаный импортный — 1 шт., и это только из крупных потерь… А ещё куртка танкистская летняя — задроченная, конечно, но ещё вполне, штаны камуфляжные, ботинки-мартенсы, пачка «винстона» еле начатая, зажигалка-фёдор! Да кусок лепешки, наконец! Хорошо, хоть АПБ в этот раз не взял… Су-у-у-уки!!! Паррррву блядей! Но реальность что-то давалась в ощущениях, благородную ярость успешно смирявших. От мокрой резины на стопе вылезли зачатки будущих пузырей, мокрая майка перестала нагреваться от тела, подозрительно саднило в почках — Ахмет уже на полном серьезе начал бояться за свой организм, которому оставалось шагать ещё пятнадцать верст. Однако дошел, за ночь дошел, куда ж деваться. Ладно хоть его триумфальное возвращение не видел никто, кроме жены. Вдобавок оказалось, что капитально простыл, несколько дней пролежал с жаром, кашляя как тубик — сухо, до крови.