Асия Кашапова – Мародер (страница 23)

К спортзалу примыкали раздевалки, из них и сделали в свое время чайную. Получилось, надо сказать, неплохо – потолок закоптили, стены плотно завесили всякими коврами. Особенно умиляло отсутствие непременной до Всего Этого «музыки», что позволяло выпить и закусить в относительном покое. Народу было немного, и Ахмет, поздоровавшись с охранниками, прошел на любимое место у печки. Сел за дальний угол большого восьмиместного стола, привалясь боком к теплым кирпичам. Из-за стойки доносился грохот дров и лязганье печной дверцы. Затихло. Вылез Осетин, с кряхтеньем разогнулся, вытирая сажу с ладоней о замурзаный передник.

– Че, Санек, старость не радость? Пополам не гнешься уже? Здорово.

– Э, Ахмет пришел. Здоровей видали. Че тебя не видно было? Ходил?

– Не, на юг ездил, в санаторий. Профсоюз вот путевку дал.

– С юга-то привез гостинцев? – охотно поддержал шутку Осетин, подсаживаясь. …Интересно, как это у него получается? – в который уже раз мельком подумал Ахмет. – Ведь сам себе на уме, а как искренне радушен. Сто пудов – он сейчас не притворяется, на самом деле рад меня видеть. Да, держать кафушки – естественная кавказская монополия… Ахмет в самом начале работы Осетина начал таскать ему все специи, которые подворачивались под руку, и даже иногда ради специй делал немалые крюки.

– Нет, Саш, уж прости на этот раз. Себя вот принес, и то слава Аллаху.

– Что, Ахмет, плохая ходка?

– Да нет, нормально все. Устал вот только что-то.

– Старость не радость? Так говорил? – Заразительно улыбаясь, Осетин вернул Ахмету подколку. – Меня не переживешь! Мы, горцы, дольше татар живем! У тебя вон – смотри сколько в бороде седины, а у меня… Блин, вообще-то, тоже есть немного… Все равно меньше! Ладно, заболтал я гостя, а гость голодный! Кушать будешь, Ахмет?

– Буду, конечно. Картошечка твоя с мясом-грибами имеется?

– Конечно. Сковородку осилишь? Или тарелку сделать?

– Да сковородку, пожалуй.

– Выпить хочешь?

– С тобой разве…

– Ух ты хитрый татарский морда! Знает, что если с духанщиком, то в счет не ставят! И зачем я тебе этот обычай сказал! Теперь по миру пойду…

– Давай, давай, готовь иди, плачешь тут…

…Нет, до чего умеет настроение поднять. Пять минут поговоришь – и легко целый день. Надо ему те ножи принести…

Осетин ушел готовить, оставив за стойкой мальчишку-помогальника. Ахмет забил трубку, накрылся ароматным облаком. …Хорошо… Подбежал мальчишка, вытряхнул из массивной пепельницы остатки самокруток, протер стол.

– Здрасте, дядя Ахмет. Щас я вам чайку принесу, пока Сан Иналыч готовит.

– Привет, Сережик. Как у вас тут, хорошо все? Эти, торговцы-то, поди, чаевыми завалили тебя?

– Которые позавчера-то пришли? Да, у них дождешься… Целый день вчера пробегал вверх-вниз, дак один старший ихний пятерку сраную кинул вечером, и то только когда весь уже изнамекался…

– А много таскал наверх, сколько старших-то?

– Да чуть не сдох, пока носил. Девять в номерах, да носильщиков почти тридцать. Ну, эти в сарае ели, им пацаны носили, я выдавал только. А наверх я носил. Старшой у них старый такой, ну как вы… ой, прости, дядя Ахмет… И с ним еще трое. И бойцов еще пятеро, отдельно живут. Не такие уж и здоровые, до нашего хозяина им далеко.

– Да уж, Кирюху Базарного трудно переплюнуть. Купили у них чего?

– Дом – не знаю, а Сан Иналыч сахар взял.

Сережик был явно не прочь поболтать еще, но за спиной хорошего человека совсем уж далеко углубляться в его дела Ахмет счел излишним.

– Иди, иди, работай давай. Видишь, народ подходит? Чай обещал мне, забыл?

В кафушке на самом деле народу прибывало. Практически вся большая половина была занята, столов уже не оставалось – только места. На малой же, предназначенной для старших Дома базарных и чужих хозяев Домов, Ахмет все еще сидел один. Сидеть было комфортно, полумрак малой половины контрастировал со сравнительно ярко освещенным зальцем большой, получалось совсем как в театре. Мальчишка, наконец, принес чай, расставил по столу чайники, кружку, блюдце с сушеными яблоками.

– Сережик, ты не через Хасли добирался? – для порядка принялся ворчать Ахмет. – Уже моя порция, поди, готова, а ты только чай тащищь.

Ахмету в те первые годы даже во сне не могло присниться, что когда-нибудь он дождется избавления от непрерывной угрозы со всех сторон. Мужа и жену Ахметзяновых спасла, в сущности, слепая случайность – Ахмет быстро спохватился и инстинктивно принялся мародерствовать, верно прогнозируя будущий обменный курс большинства ресурсов. В процессе мародерства ему нередко улыбалась удача, и он ни разу не перешел дорогу более сильному, вернее, ни разу не попался. …А таких было много, как я между ними просочился – непонятно… – удивлялся Ахметзянов, вспоминая иногда те времена. – Ведь какие волки тогда по Тридцатке шнырили – вспомнить страшно. И где они теперь? В виде говна собачьего по всей округе валяются, а я вот он, сижу. Да, правильно говорилось: не будь сильным, напорешься на сильнейшего. Впрочем, сначала, когда народ еще не очухался, была такая халява… Кругом лежало столько добра, и, из этого времени глядя, просто диву даешься – как люди умудрялись так обильно дохнуть в первые зимы.

Простой вопрос: как сделать так, что ни у кого никогда и мысли не возникло, что у тебя можно что-то отнять? Ответ прост – напугать до усеру, как еще. А как это сделать? Тоже не секрет. Надо на копеечный вызов ответить так, чтоб судьба вопрошающего долго вызывала нервный озноб у желающих вопрос повторить. Еще не умея все это сформулировать, Ахмет прекрасно чувствовал эти простые вещи, и у него хватало ума реагировать соответственно. Так он и поступил ранним февральским утром, когда озверевшие еще не от голода, скорее, от страха перед надвигающимся голодом жители соседних домов решили добраться до его припасов. Он почуял недоброе загодя: с вечера нехорошо горели уши и лицо, все валилось из рук, мысли то неслись, то спотыкались и подолгу застревали на какой-нибудь идиотской фразе – короче, Ахмет плотно присел на измену. Не находя себе места от тревоги, он всю ночь слонялся по комнатам, курил, прислушиваясь к вою ветра, топил печку – всячески пытался отвлечься, – но все было бесполезно, беспокой не отступал, становясь все менее смутным. К четвертому часу ждал гостей уже с минуты на минуту: классическое время, собачья вахта. Зарядил «ижака» четырьмя нолями, ввинтил запалы в две эргэошки. Однако ничего не произошло, даже появился соблазн списать предчувствие на ложняк. Наконец, вымотавшись идиотским ожиданием хрен знает чего и докурившись до смрадного перегара, как-то незаметно уснул в кухонном кресле.

Проснулся от запаха рыбных консервов – баба уже готовила завтрак, в приоткрытой форточке виднелось светлосерое небо. Позавтракали, неуверенно посмеялись над внезапным приступом паранойи. Оставив бабу убирать со стола, Ахмет двинулся в свою комнату – не дело оставлять на виду гранаты с вкрученными запалами, да и вьюшку пора закрывать. Проходя мимо открытой двери в маленькую комнату, услышал, как по решетке прыгают синички. …Эх, ребята, нечего мне вам дать. Раньше б сала на нитке вам повесил… Э! Ну-ка стоп. Че-то синички какие-то несиничковые звуки издают… Подкрался к щиту, потихоньку оторвал с гвоздиков одеяло, расщеперил стекловату, освобождая щель между досками. Точно! В щели – практически в упор – заиндевевшая рожа какого-то козла в красном шарфе, привязывающего толстую капроновую веревку к пруту решетки. Не получается – пальцы замерзли, не гнутся. Рядом маячат четыре головы в разномастных шапках, чуть поодаль – еще несколько. Вместе со струйкой холода проникли звуки – особо не разобрать, но понятно: такие звуки характерны для группы долго стоящих на морозе людей. …Значит, у подъезда – еще больше. Не зря, значит. Думалось спокойно, но откуда-то из глубины души поднималась такая бешеная злоба, что Ахмет прокусил себе губу. Гаркнул бабе бежать вниз, вышло тихо, но, видимо, внятно – та сразу побледнела и исчезла. В руках оказались обе эргэошки, пальцы сами отгибали усики. Открыл на ширину ладони форточку в кухне, окликнул – внизу замерли сразу, не шепчутся, не перетоптываются. …Вряд ли, конечно, поможет, но дам возможность уйти добром. Для очистки, типа, совести… Громко спросил в форточку, нарочито спокойным тоном:

– Э, соседушки ебаные, чево это вы, суки, удумали? Жить надоело?

Снаружи поняли, что спалились. Тут бы и разойтись, фактор внезапности утерян, но куда там – видимо, в толпе было слишком мало чужих. Оставшиеся спинным мозгом чуяли: такое – не прощают, коли уж замахнулся, надо бить. Начали орать, заводя себя и подельников, у веревки собралась кучка самых здоровых, стали выстраиваться, поудобнее перехватывая мерзлый негнущийся шнур. Среди суетящихся у подъезда Ахмет узнал двоих алкашей с третьего. …О-о, да мои ненаглядные соседушки тоже, оказывается, захотели меня раскулачить. Что ж, очень мило. Во входную дверь хряснуло – первая маленькая война началась. …Ну, товарищи, не маленькие, сами решали. Первая граната ушла вправо – в самую толпу у подъезда, вторая досталась любителям перетягиванья. …А не маловато ли будет? Там еще в подъезде сколько их, – мелькнуло в голове. Тут рванула первая, почти без паузы – вторая. Дом тряхнуло, несколько крупных осколков пробило щит кухонного окна. …Бля, ну че ж я за дурак такой? Считаешь, что понадобится три гранаты, – возьми шесть. Ну и как я сейчас в подъезд-то выйду, а? Сквозь звон в ушах начали пробиваться звуки с улицы – там выли, орали и стонали где-то с десяток – полтора нападавших. Ахмет, сжимая ружье, прислушивался к неясной движухе в подъезде, готовясь выскочить и, если кому-то не хватило, – добавить. В голову лезла какая-то совершенно несвоевременная чепуха: …Странно как. Покалечил – и убил, наверняка есть убитые – и по хую. Да, совсем ничего. Это че, я, типа, нелюдь какая получаюсь, что ли? – Тут же сам себе возмутился: – Да ты ебнулся, что ли?! Хули «нелюдь»! А это «людь» пришла? Мочить меня – «людь» пришла? Ну-ка на хуй со своим гуманизмом! Все, хорош тут сопли мазать! Вперед, бля!.. – и так осмелел от вновь нахлынувшей злобы, что, не раздумывая более, выскочил в подъезд, готовый продолжать включенную ответку. Пусто; едва не навернулся, запнувшись с разгону о сложенные у порога ломик с кувалдой, дальше, во двор, ух как дверь-то посекло! решето, ептыть, э, они ее че, привалили чем-то? Мешки с песком, что ли? Похоже на то. Мешки-то зачем? Щас поглядим… Навалился посильнее, дверь подалась. …Ни хуя себе мешки… В приоткрывшуюся щель пахнуло страшным букетом войны из вони сгоревшего тротила, тлеющих тряпок, пресного смрада развороченных осколками брюшных полостей, едкого запаха известки и свежей, еще живой крови. На показавшегося в дверях Ахмета никто не обратил внимания – основная масса соседей разбежалась, а оставшимся помогать раненым было уже насрать – в такой ситуации остаются с самыми близкими, чья беда отключает все ненужное. Не желая любоваться делом своих рук, Ахмет втянулся обратно, попутно отметив, что наверху кто-то опасливо порскнул от щели между лестничными маршами. …Суки. Я к вам загляну сегодня, по-соседски… Занес трофейные ломик с кувалдой, заперся, тяжко опустился в кухонное кресло. Колбасило страшно: по жилам еще неслись литры ненужного теперь адреналина, набить трубку все никак не удавалось. …Не, это – все. Теперь будут за версту обходить. Не ожидали гранат-то, козлы. Выкурил трубку, тут же забил по новой. Дергались левый глаз и уголок рта, руки тряслись крупной дрожью. Доносившиеся с улицы стоны и приглушенные голоса били по нервам, табак отдавал какой-то дрянью. Наконец вязкая пустота отступила, Ахмет скомандовал бабе вылазить из подвала и вновь принялся рассматривать в щели поле недавнего боя. Ни раненых, ни трупов уже не было, поземка замела кровь – только срезанные осколками ветки рябины напоминали о взрывах. …Как будто день прошел, а не час. Бля, теперь за водой – только затемно, и без ружья ни шагу. А то шмальнет в спину из окна какой-нибудь кровный мститель, и кирдык… Вернулся на кухню, с мыслью как-то восстановить прерванный инцидентом ход жизни.