Ашот Григорян – Этот чудный театр… (страница 2)
Любимов чрезвычайно работоспособен и трудолюбив, того же требует и от актёров. Ещё с 1960-х он каждый день собирал их на репетиции с 10 до 15, часто давая в день по несколько спектаклей. А за час до репетиций – разминка, включающая акробатику, пластику, пантомиму и музыку. Сам Любимов тоже держал форму, занимался атлетикой.
«Говорю же: как в боксе – ты должен выстоять. Даже если почти уже нокаут, продолжай. Характер у меня такой…. В 1922-м родителей выслали в Рыбинск, я маме возил передачи. А мы со старшим братом и младшей сестрой, «дети лишенцев», заседали, я говорю брату: «Тебя они могут взять, поеду я, я маленький, меня не возьмут». Вот оттуда характер. У режиссёра должен быть крепкий характер, иначе ничего не сделать. Его замотают» (Любимов).
Отец Любимова, Пётр Захарович, имел магазин в Охотном ряду, который советские власти закрыли, а семья была лишена прав. Позже, когда мать режиссёра арестуют и маленький Любимов понесёт передачу, мама ему как-то скажет: «Не смей плакать перед ними».
Возможно, из-за такой закваски режиссёра Таганка 20 лет не знала творческой усталости. Новый театральный язык, изобретённый Любимовым, обновлялся и, не теряя актуальности, приобретал всё большее имя и вес в искусстве. Находясь за железным занавесом, театр умудрялся оставаться явлением международным, интересным отнюдь не только для советского зрителя. И Любимов сам немало сделал для развала тоталитарного режима. Политике властей он противопоставил свою эстетику, и это оказалось сильней любой догматической системы или запрета.
Режиссёрский метод
Элементы гротеска и «биомеханики» Мейерхольда, музыкальности, спектакля-карнавала Вахтангова и эпичного театра Брехта переплелись в авторском видении режиссёра. Но это основы… Любимов всегда находит собственный путь, ставит то, что близко ему, и так, как он по-своему видит, слышит, чувствует и думает. По собственному признанию, он «проводит разведку», а увидев где-либо то, что сам хотел сделать, у себя выбрасывает, чтобы не повториться. Здесь все спектакли разные по замыслу, у каждой постановки свой исключительный образ, своя форма, общие для них – лишь дух и иногда амплуа актёров, хотя Любимов скорее приверженец того, чтобы актёры не выделялись. Это редкий театр, где нет примы. Как и Мейерхольд, Любимов во время репетиций держит актёров в жёсткой дисциплине и добивается точного выполнения вплоть до нюансов: весь театр, как один сложный, но хорошо налаженный механизм, должен работать для идеального воплощения задумок режиссёра и авторов.
В эмиграции Любимов всё свободное время жил в Иерусалиме. Как-то режиссёр рассказывал на Таганке такую историю о мэре Иерусалима: «Когда меня позвали, Тедди Коллек дремал, евреи спорили. Он открыл глаза и говорит: “Вот что, евреи! Я пойду в другой кабинет. Когда вы кончите спорить, вы меня позовёте”. Потом он пришёл и говорит: “Вы кончили спорить?” Все говорят: “Кончили, но можем ещё поспорить!” Он говорит: “Не надо, теперь я прошу слушать, что надо делать”».
Думаю, эта история хорошо отражает его режиссёрский метод. «Если мне кажется, что я только так должен делать спектакль, я так и делаю. Конечно, выслушиваю разные мнения, комбинирую, пробую» (Любимов). В своих воспоминаниях С. Фарада, рассказывая, как его без театрального образования взял в театр Любимов, замечает, что в те годы это могли себе позволить лишь Аркадий Райкин и Юрий Любимов, так как «в Театре на Таганке всегда командовал сам Любимов»…
Любимов может за несколько дней до премьеры спектакля изменить не только реплики, но и весь сценарий. Во время репетиций в зависимости от условий может обращаться с актёром по-разному, тем самым давая понять своё отношение к его игре или поступкам.
Он позволяет себе повтор «фирменных» приёмов: введённые шутки на злободневные темы, мелодекламирующие актёры, голые стены, световой занавес, акробатические трюки (ещё Мейерхольд сказал Любимову, что «тело столь же выразительно, как слово, а может быть – и больше»). В его театре минимальными средствами достигается максимальная выразительность. Отсутствует даже обычный для сцены театральный занавес.
На сегодняшний день у Любимова 118 постановок, 69 из них – в России. Только на Таганке с 1964 по 2011 годы он поставил 59 спектаклей, не считая возобновлений и восстановлений. И чаще всех ставил произведения Достоевского, Пушкина и Брехта. Трудно найти другой театр с таким широким репертуаром, в российской истории такого точно нет: от греческой античности и Шекспира до Гуэрры и Кедрова. При этом Любимов и выбирал репертуар в качестве главного режиссёра, и ставил сам. Любимов, как правило, сам делал инсценировки.
Также вряд ли можно найти другой театр в России, который представляет такое разнообразие жанров – от постановки поэм и мюзиклов до феерий и цирка. Дух древнего театра актёров-виртуозов в этих стенах смешан с воздухом новаторства.
«Я связан со столькими людьми – композитор, художник, артисты. Моя задача – свести воедино все компоненты. Хоть режиссура и авторская профессия, всё равно ты творишь не один. Замысел режиссёра никогда не может воплотиться больше чем на семьдесят процентов. Я составитель всех этих живых компонентов, я должен всех натренировать, подвести к игре подготовленными, чтобы они смогли выиграть матч. Я тренер, имеющий тактику и стратегию – как привести команду к победе» (Любимов).
Изначально на репетициях Любимов использовал свой фронтовой фонарь. Режиссёр сидит в 7-м, 8-м или в 9-м ряду и мерцает фонариком. Белый цвет и взмах ладони – взбодритесь, зелёный – хорошо, красный – очень плохо, будут долгие репетиции, ухо высветил – плохо слышно, рот высвечивает – не слышно. Если быстро-быстро машет рукой перед фонарём – нужно играть динамичнее.
У Таганки свой особый тип актёра, совмещающий в себе музыкальность и пластику, юмор, драму и авангард. Актёры устанавливают контакт напрямую с залом, делают реплики, во время спектаклей могут сымпровизировать… Так как спектакли открыты к жизни, к зрителю, бывает, что и случайности вносят новые краски (так, Гришин попал на «Пристегните ремни» в тот момент, когда объявляли бюрократов, или в «Трёх сёстрах» на фоне реальной Москвы откуда-то появились алкаши).
Перед премьерами иногда проводятпревью: это некий современный худсовет Таганки, когда режиссёр вместе со зрителями присутствует в зале и делает реплики, замечания актёрам.
Режиссёр открыт ко всему новому, он видит это новое там, где другие бы прошли мимо, не заметив ничего необычного. «Любимов может гениально поставить любое произведение, даже телефонную книгу!» – сказал по этому поводу писатель Ю. Трифонов.
Ещё в советское время Любимов крайне редко выбирал то, что уже ставили остальные театры, пытался найти свою драматургию. Он легко ставит крупные по объёму и значению произведения, оттуда берёт то, что ему кажется важнее, ближе. И ставит общеизвестную классику – уже в качестве абсолютно своего, переваренного. Так произошло с «Гамлетом», с «Живаго» (который «(доктор)»), с «Театральным романом». Так, Гамлет не только одевался по-современному, но и само внутреннее содержание было настолько осовременено, что Гамлет-Высоцкий в одеянии Смоктуновского или Гибсона смотрелся бы странно (по меткому выражению Р. Симонова, «истинно шекспировскими были те образы, которые соответствовали наиболее передовому для своего времени пониманию шекспировской трагедии»). Сегодня ведь никого не удивит внешняя модернизация классических персонажей, добавление сленга и даже элементов порнографии, но чаще это повторяющиеся псевдоэксперименты, лишённые всякой глубины.
И «Евгений Онегин» у Любимова сделан в контексте насмешки обывательского восприятия произведения.
Но есть и такой пример: Любимов поддерживал больного Ерофеева, но «Москву – Петушки» так сам и не поставил, хоть и дал Валентину Рыжему поставить на сцене Таганки в 1996 году. А ведь было бы так интересно посмотреть на трактовку Любимова! Видимо, мало времени прошло со времени написания произведения, ставить поэму Ерофеева Любимов не захотел, да, может, и не мог, любимовские «Москву – Петушки» зритель мог просто не воспринять.
Любимов – театральный поэт. А спектакли – живые творения, там всегда много аллюзий на действительность. В своих работах режиссёр раскрывает свой богатый внутренний мир, даёт волю своей фантазии.
Иногда в спектаклях – голая сцена с какой-то мелкой деталью, которая призвана сконцентрировать внимание зрителя. В представлении «Послушайте!» на сцене только большие кубики с буквами алфавита, они и составляют слова/реквизит. Высоцкий рассказывал про «Преступление и наказание»: «Голая сцена. Только в углу весь спектакль, всё это действие – присутствуют накрытые простынями убитые две жертвы Раскольникова как вечное напоминание ему. И больше ничего».Выразительные мелочи в спектакле (например, то, как стоит ребёнок за табуреткой, или потрёпанная, сильно поцарапанная дверь) передают ощущение безысходности и ужаса даже по сохранившимся фотографиям.
Образы, метафоры дают большой простор творчеству. «Опорой поэтического театра в момент понимания является метафора. Это наиболее эмоциональный, сильный и экономный способ художественного выражения и воздействия на зрителя. Потому что метафора действует на человека озарением. Я всегда испытывал протест против монополии психологически-бытового театра. Собственно, поэтому я и занялся режиссурой» (Любимов).