Ашот Григорян – Дорога в Латвию (страница 2)

Не зная текстов дайн, по мелодии ловишь оттенки настроений. Или это заблуждение? Но от некоторых из них веет пронзительной грустью. Это музыка в чистом, первозданном, идеальном состоянии, сокровище латвийской и вообще индоевропейской культуры.

С 1873 года каждые 3-5 лет проводится Вселатвийский праздник песни и танца, в котором участвуют десятки тысяч жителей страны.

В латвийских регионах любят исполнять песни вместе, петь хором, это сплачивает народ (в Армении так почти не делают, к сожалению). Совместное пение демонстрантами народных песен сыграло ключевую роль при восстановлении государственного суверенитета стран Балтии в 1987-1991 годах, поэтому эти мирные акции протеста получили название «Поющая революция».

По Шлягерсканалс на ТВ часто звучат задорные песни под гитару, клавишные и скрипку (кажется, этот стиль называется «песни Лиго»), но мне по душе более лирико-романтичные, которые исполняют Эвита Калниня, Анна Дрибас, всякие-разные группы из регионов.

Существование одного такого композитора как Раймонд Паулс сделало бы музыкальное искусство любой страны явлением самобытным, насыщенным и полноценным. Слушая такие песни как “Nāc”, “Dzel manī sauli” и “Debess Dzied Un Zeme Dzied”, сразу вспоминаешь Латвию. Паулс пишет песни на стихи большинства видных латышских поэтов, он не выбрал своего, он ищет «свое» у всех. А творческий тандем Паулс-Пугачева – одна из вех советской культуры (советской в том плане, что песни были разрешены и растиражированы в СССР), и по популярности вряд ли кого-то можно было поставить рядом. Это тот уникальный случай, когда песни настолько вошли в нашу жизнь, что не стареют с годами. Свыше 2400 произведений широкого жанрового диапазона – это музыкальный мир, который для себя будут открывать новые и новые поколения. В этом циничном, лишенном постоянства мире Паулс остается эталоном надежности: что бы ни случилось, ты знаешь, в назначенный день он выйдет на сцену и четко отыграет свои два с лишним часа¹.

Может показаться, что письменная литература в Латвии слабее фольклора, но ведь последний имеет более долгую историю, он выразительнее и оставил в народной памяти значительный след. Хотя в выдающихся случаях, как эпос «Лачплесис» Андрея Пумпурса или «Вей, ветерок!» Райниса, трудно отделить письменную литературу от фольклора.

Писателя Рудольфа Блауманиса называют реалистом, но в его произведениях есть место чуду и сказке: этот стиль позже выльется в магический реализм. Блауманис вообще многое предвосхитил: его убедительные по описательной силе сюжетные находки, поднимаемые им проблемы позже встречаются у разных авторов – от Хемингуэя до Айтматова. У Блауманиса очень симпатичная биография: там не найти серых и, тем более, черных пятен. Правда, и времена были относительно простые. Блауманис жил скромно, в его мемориальной комнате в музее Розенталя и Блауманиса хоть шаром покати. Не имевший в Риге собственного дома, болевший туберкулезом писатель эту комнату снимал. Аскетическая обстановка и есть лучший памятник Блауманису и его духовному подвигу. Символично еще то, что к его квартире вела удивительной красоты лестница, а он жил под самой крышей, ближе к небесам. Всматриваешься на показную роскошь иных авторов и понимаешь, что хорошая жизнь навредила их творчеству: писатели в позолоченных хоромах с джакузи и автопарком просто переставали писать. И если в музее писателя такая роскошь, то перед нами – могильник его творчества.

Иду навестить дом Райниса и Аспазии: в прекрасном, ухоженном квартале Риги это двухэтажное потрепанное здание цепляет взгляд – наверное, ремонта здесь не было со времен знаменитых жильцов. Музей на реставрации.

Народный поэт не только в своем творчестве, но и в себе проявляет лучшие характерные черты своего народа. В самый тяжелый период для армянского народа внешне уединенный, отстраненный Райнис не может оставаться в стороне – он обращается к армянской литературе, выступает в защиту армян. Из своего последнего зарубежного путешествия Райнис привез Аспазии подарок – сувенир-напоминание о беженцах Первой мировой. Он никак не мог пройти мимо ужасов войны даже после ее формального окончания…

Хорошо, что Райнис стал одним из авторов Конституции Латвии. Армении так не повезло: главный автор иногда бывал у нас дома – пренеприятный тип из касты непотопляемых.

Спрашиваю у латвийского литературоведа:

– Латвия дважды упускала шанс выбрать в президенты лучших представителей своей культуры. Что, если бы Райнис стал президентом?

– Слава Богу, что не стал, – улыбается тот. – Ему же лучше. А если бы дожил до 1940-го и стал руководителем тогда, то страшно представить последствия.

Такое, пожалуй, можно сказать и про Паулса (когда спрашивают про работу в Сейме, он отвечает: «Когда-то мы весело провели там время»).

Но вернемся к литературе. С поэзией Александра Чака нас сближает победное шествие урбанизма, а отдаляет от нее неполнота страстей. Расширившись, городская цивилизация убивает страсти. Рассудок уже не слушается сердца.

А поэзию Чака нужно проживать, чтобы ощущать эту страстную нежность под грубой оболочкой. Почему все лысые люди так похожи? Это одна нация или мы их редко видим, поэтому и кажется, что все на одно лицо?

Янис Петерс выделяет в латвийской поэзии три имени, которые «выражали свое время» – Райнис-Чак-Вациетис. Специалист по Райнису мне говорил, что круче Чак, специалист по Чаку – Райнис. Интересно, что скажет специалист по Вациетису?

Поэзия Вациетиса на уровне природного явления, она – частичка космоса. В свое время Райнис предугадал появление поэта будущего с утонченным восприятием, который сможет выразить в поэзии то, что выражают музыка и изобразительное искусство.

Стихи Кнутса Скуениекса тоже пропитаны любовью к природе. И главное, судьба родной страны заботит Скуениекса на протяжении его длинной жизни, что в мордовских лагерях, что в саду при собственном доме в Саласпилсе. Он был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, но шансы получить ничтожны – у латышей, как и у армян, литература нечитанная миром.

В Латвии яркие женщины-поэтессы: Аспазия, Мирдза Кемпе, Аустра Скуиня, Визма Белшевица, Лайма Ливена (на ее стихи написана песня «Обхвати руками»), Аманда Айзпуриете. А скольких мне еще предстоит узнать…

Латыши – «народ пахарей», как и армяне, поэтому индивидуалисты. Любят дом, перед домом выращивать цветы, любят деревья, лес. Въезжая в Латвию из России, первое, что замечает глаз, это цветочные луга повсюду. Латвия цветами славится уже давно. Рассказывают, что рижская гостиная Райниса и Аспазии походила на оранжерею – везде были цветы.

В 1878 году русский путешественник в «Вестнике Европы» писал про «город-сад» Ригу: «Это – губернский город, но во всяком случае такой, каких у нас нет»…

Мой триумвират рижских раев – Зиедоньдарзс, Парк Кронвалда и Петровский парк (сад Виестура) в Петерсале. И венчает этот треугольник Парк у Бастионной горки. Эти парки имеют свойство не кончаться, их циклическое пространство способно схватить и не отпустить, пока не будет слишком поздно. А вообще, их очень много – изумительных, непохожих друг на друга, под разное настроение или погоду, в каждом из районов, вплоть до окрестностей Юглы.

«В латышском крае нет ни железа, ни каменного угля, ни других каких-либо ископаемых богатств. Почва края также не отличается плодородием. Поэтому здесь каждый кусок хлеба добывается только неустанным трудом», – пишет Юрий Новоселов в книге «Латыши» (Рига, 1911). Латыш боготворит природу, сливается с ней, не жалуя антропоцентризм. Уходя от язычества, мы к нему и приходим.

Если латыши одними из последних в Европе, Армения приняла христианство первой в мире. В армянской церкви до сих пор имеет место жертвоприношение – это от языческих времен. Петушки вместо крестов украшают шпили рижских храмов (петух является символом города) – еще один отзвук язычества. Орнамент крест вечности / огня (կեռխաչ, ugunskrusts) применяли и армяне, и латыши (склонность к архаическим формам сознания и сегодня свойственна и тем, и другим) ².

2

Вдали, где-то за улицей Авоту, внимание мое привлек старинный, обшарпанный особняк, напоминающий дом Вазари в Ареццо, с пыльно-молочными, местами отдающими серым или темно-зеленым стенами, высокими заколоченными окнами, только двери я не заметил. Дом стоял как на отшибе на Y-образном перекрестке. Прохожие, которых было мало, не проявляли никакого интереса, стараясь быстрее пройти до мест назначения. Я осмотрел особняк со всех сторон – благо, двор был открытым и общим с жилой пятиэтажкой и, в дополнение, у меня имелось свободное время.

«Постройка тех старинных времен, когда люди еще могли изъясняться латынью, – подумал я. – Пятиэтажный дом тоже не новостройка, судя по выгоревшему желтому окрасу, – ровесник двадцатого века».

То, что когда-то, видимо, служило особняку парадным входом, было тоже намертво заколочено. Других входов не нашел. Во дворе – истоптанная, похожая на глину земля, машины, стул, сделанный из бревна. Малолетние сорванцы громко разговаривали на латышском. Перед особняком одиноко стояло тонкое дерево, кажется, остролистый клен. Из трубы валил густой дым. Что это – кто-то живет внутри? Как-то ведь входят в дом? Нужно будет сюда вернуться.