Ашимов И.А. – Тень гения: Ожившая память тысячелетий (страница 2)

— Угу... — отозвались коллеги, затаив дыхание.

— Говоря метафорически, нейровстряска позволяет нам не просто всколыхнуть пласты глубинной памяти, но и буквально «расслышать» интимный шепот нейронов, общающихся на своем импульсном наречии. Вы осознаете масштаб?

— Да.

Разговор шел о технологии воскрешения смыслов. Раим продолжал, погружая друзей в механику предстоящего чуда. Для реконструкции прошлого используется венец современной науки — оптогенетика. Электроды, ведомые точнейшей сканиограммой, внедряются непосредственно в ткань мозга, меняя соматосенсорный статус испытуемого.

— А что следует за этим? — спросил кто-то из друзей.

— Затем в вены вводится раствор нейротрансмиттера, провоцирующий контролируемую бурю — возбуждение нейронных цепей. Так мы активируем связи, казавшиеся уснувшими навеки. Помните наш главный постулат: память, зашифрованная в спиралях ДНК, может быть пробуждена, если нам удалось воссоздать безупречную копию этой ДНК в теле клона. По законам этой высшей химии, мозг и тело Хусейна обязаны помнить всё, что было пережито оригиналом.

— То есть они хранят то, что когда-то было естественной, органичной данностью для донора? — уточнил Садыр, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Именно так. Через направленное химическое воздействие и сеанс глубокого авторского гипноза мы ввергнем организм Хусейна в состояние контролируемого шока. Эта «встряска» станет искрой, от которой вспыхнет молекулярная память его былого бытия, обнажая истинную историю его души. Вы понимаете?

— Угу... Значит, «встряска» памяти — это плод искусственного стресса, через который должны пройти плоть и разум Хусейна, — вновь резюмировал Садыр.

Раим бросил на него быстрый, полный недоумения взгляд: разве не эти детали они оттачивали бесконечными часами дискуссий? Садыр, поймав этот немой упрек, виновато поправился: «Извините, коллега! Это лишь волнение перед лицом неизвестности и калейдоскопом веков».

— Коллеги, — Раим вновь обрел самообладание, — клон должен не просто увидеть, но и прочувствовать всё, сквозь что прошел донор генетического материала. Мы исходим из того, что сознание и тело Ибн Сино уже преодолели пропасть веков в «биологическом коконе» Хусейна. Теперь его разум должен распутать лабиринты прожитых жизней и вновь оказаться в тех точках пространства и времени, где когда-то стоял хозяин донорского материала — великий мыслитель прошлого. Понятно?

— Значит, жизнь Ибн Сино должна пронестись перед его внутренним взором, словно величественный калейдоскоп? — спросила Айман.

— Да. Хусейну предстоит осмыслить эти генетические видения, отличить голос памяти от тишины настоящего. Учтите: он восстанавливает свою идентичность, выбирая собственное «Я» из хроники, охватывающей десятилетия, а может, и столетия. Наша же цель — стать переводчиками его внутренней речи.

— Вы имеете в виду его воспоминания?

— Безусловно. И речь идет не только о тех событиях, что вместила его нынешняя земная жизнь. Поскольку чтение идет на уровне ДНК, мой метод позволяет извлечь «всю летопись», запечатленную в геноме. От первого вздоха до последнего мига оригинала.

В черном кабинете тишины долго шел разговор молодых, но настырных ученых. Завершив обсуждение технических нюансов, трое исследователей перешли в святая святых — кабинет гипнотерапии. Это небольшое, лишенное звуков пространство с глубокими черными стенами погружало в атмосферу мистического ожидания. В полумраке, в глубоком кресле, замер Хусейн. Его глаза были скрыты черной повязкой, а голову плотно облегала резиновая шапочка, усеянная созвездиями электродов, тянущихся к вычислительным мощностям системы.

На стене мерцал монитор, отражая пульсацию мозговых волн. Система внутривенного вливания была готова. Раим занял свое место у изголовья испытуемого и обернулся к друзьям, занявшим места по обе стороны от кресла.

— Ну что ж, с Богом! — выдохнул Садыр. — Начинайте, Раим Сеидович!

— Процесс нейровстряски запущен, — провозгласил Раим, совершив несколько гипнотических пассов и активировав подачу раствора.

Хусейн обмяк, погружаясь в странную бездну. Его тело спало, но мозг бодрствовал, готовый к диалогу. «Спрашивайте своего клона!» — шепнул Раим коллегам. Однако Айман и Садыр в нерешительности переглянулись — с какого вопроса начать беседу с вечностью? Видя их замешательство, Раим, как опытный психоневролог, взял инициативу на себя: «Я буду вести диалог, а вы направляйте меня. Согласны?»

В воздухе витали тени сомнения. Пока приборы фиксировали активность Хусейна, в умах ученых теснились тревожные мысли. Удастся ли им по-настоящему оживить генетическую память? А если этот человек окажется не тем, кого они так страстно ждали? Если в пробирке зародилась жизнь не ибн Сины, то чья же?

Эти сомнения жгли каждого: Айман Темирбековна Каримова — блестящий генетик-клиницист, чья жизнь посвящена тайнам наследственности. Садыр Сапарович Касымов — доктор молекулярной биологии, чье имя известно в залах Лондонского Института клонирования. Раим Сеидович Курбанов — кандидат наук, виртуоз человеческой психики.

Ими владела жажда истины, но за ней прятался ледяной страх: а если они воскресили тирана, социопата или серийного убийцу? Многие дни они спорили об этом, и вот настал час расплаты за любопытство. Наука долго считала младенца «чистой доской», но теперь известно: память эмбриона пробуждается уже через двадцать недель после зачатия. Генетическая память — вот ключ к феноменам «дежавю» и тайнам подсознания. Ученые подтвердили: то, что мы принимаем за видения прошлых жизней, есть реальный опыт предков, запечатленный в нас.

В душах исследователей происходила своя «встряска» — предчувствие нового поворота судьбы, который может обернуться как триумфальным взлетом, так и сокрушительным падением. Глядя на своих соратников, Айман чувствовала укол вины: «Мои бедные друзья... Это была моя авантюра, а страдать и сомневаться приходится вам».

Но Рубикон был перейден. Сомнения были отброшены волевым решением: «Мы делаем то, что должны!». Слабая уверенность крепла, вытесняя посторонние мысли. В их объединенное, скованное страхом сознание ворвалось горькое утешение: «Победителей не судят». На смену колебаниям пришел холодный, ожесточенный расчет, хотя на периферии этого молчания всё еще таился ужас перед содеянным.

Они понимали — они первопроходцы. За ними придут другие, созданные по этой же технологии, личности нового порядка, чьи способности будут усилены мощью воскрешенного гения или рождены из симбиоза лучших качеств человечества.

§1. Неизвестный портрет.

Год 2000. Исфана. Судьба, совершив очередной виток, привела Айман в родные края. Проездом из Душанбе она заглянула в Исфану, чтобы вновь прикоснуться к истокам — навестить мать и близких. Утро ворвалось в сознание многоголосием двора. Айман, еще не открыв глаз, узнала этот тембр — Назым-апа, женщина-праздник, чья жизненная энергия всегда казалась неисчерпаемой.

— Ассалому-Алейкум! Да пребудет мир и благодать в вашей обители! — раздалось снаружи. — И вам мир, Назым, проходите же! — радушно отозвалась мать.

Гостья, чей голос звенел, как горный ручей, пришла спозаранку, ведомая вестью о возвращении «долгожданной дочки». Внезапно шум стих, сменившись заговорщическим шепотом: «Тсс, верно, наша гостья еще почивает с дороги... Пусть сны ее будут глубокими, а мы пока разделим чашу чая и тихую беседу».

Айман потянулась, впитывая каждой клеткой благословенную тишину отчего дома. Здесь время словно замирало в янтарной капле. Взгляд лениво скользил по знакомым деталям: резные узоры потолка, мерное биение старинных часов, мутное зеркало, чьи края были украшены созвездиями пожелтевших фотографий — немых свидетелей ушедших эпох.

И вдруг — встреча взглядов. Справа от зеркала, в строгой деревянной раме, висел гравюрный портрет Ибн Сино. Айман замерла. «Боже мой, он здесь уже целую вечность...» — пронеслось в мыслях. Память услужливо воскресила 1970 год: отец привез эту гравюру из Ленинабада, когда она, маленькая Айман, только переступила порог первого класса.

Как стремительно течет река времени! Отцу тогда едва исполнилось сорок. Она вспомнила, как они, дети, по-доброму подтрунивали над его выбором: зачем в гостиной лик неведомого старика в чалме? Казалось, на любой улице можно встретить старца куда более колоритного. На все расспросы отец лишь пожимал плечами, пряча в глазах какую-то свою, невысказанную правду. Продавец на базаре и сам не знал, кого запечатлел художник.

Лишь спустя годы тайна приоткрылась. Мать поведала, что в чертах этого «неизвестного старика» отец разглядел образ своего родителя, ушедшего из жизни, когда самому отцу было лишь четыре года. Рано осиротев, он всю жизнь искал черты отца в лицах прохожих, в случайных портретах, пытаясь заполнить пустоту в сердце. Эта гравюра стала для него не предметом искусства, а материализованной ностальгией по недополученной любви.

У Айман защипало в глазах. Она смотрела на благородный профиль великого мыслителя и чувствовала, как странно сплелись их судьбы. Спустя десятилетия имя Ибн Сино станет альфой и омегой её собственной научной жизни. Среди сотен изображений гения — от монголоидных черт на древних миниатюрах до дородных лиц в европейских галереях — именно этот портрет казался ей единственно верным, «документально» истинным.