Ашимов И.А. – Что важнее воскресить? Тело или память? (страница 8)

Часть II. Литературная философия

2016 г. Бишкек. Кабинет директора частной психоневрологической клиники – Курбанова Раима Сеидовича – психоневролога, автора уникального метода нейровстряски. Он сокурсник Айман и это он, по ее и Садыра просьбе, разработал индивидуальную программу нейровстряски у Хусейна. Всех троих связывает давняя дружба, а также вся задумка, обоснование и реализация того самого экспериментального клонирования.

– Садыр, Айман. О сути моего метода нейровстряски вы осведомлены. Тем не менее, вкратце, напомню вам следующее. В отличие от традиционной электроэнцефалографии и функционального магниторезонансного сканирования головного мозга, мой метод отличается, во-первых, более высоким уровнем «разрешения», а, во-вторых, более четким алгоритмом чтения памяти. Понятно?

– Угу…

– Иначе говоря, мой метод позволяет, во-первых, активизировать глубинную память человека, а, во-вторых, «расслышать», как нейроны говорят на своем импульсном языке. Понятно?

– Да.

– Для воспроизводства памяти используется самая совершенная технология оптогенетики. При этом электроды вводятся в ткань головного мозга с помощью сканиограммы. Меняем соматосенсорный статус испытуемого.

– А дальше?

– Затем, испытуемому внутривенно вводится раствор с нейротрасмиттером. Тем самым вызывается возбуждение нейронов на уровне нейронных цепей. Понятно?

– То есть активизируется нейронная связь?

– Да. Напоминаю снова, исходным является то, что память, записанная в ДНК можно активизировать, если воспроизведена точная копия этой ДНК в клоне. По сути, тело и мозг клона должны помнит все, что было с ними в оригинале.

– То есть, они помнят то, что когда-то было естественной данностью для оригинала, – уточнил Садыр.

– Да. Посредством химического влияния на организм в сочетании с глубоким гипнозом по собственной методике, мы сейчас вызовем в организме клона, то есть Хусейна, шоковое состояние. В результате такой встряски произойдет пробуждение молекулярной памяти бытия, его истинной сути и истории. Понятно?

– Угу… То есть, «встряска» памяти – это следствие искусственного стресса для мозга и тела Хусейна, – вновь уточнил Садыр.

Раим недоверчиво оглянулся на Садыра. В его взгляде читалось недоумение – мы же обсуждали технологию встряски?!

Садыр, уловив упрекающий взор Раима, поправился. – Извините коллега! Это от волнения.

Раим продолжил свое пояснение. – Коллеги! Все ситуации, которые пережил его «первоначало», то есть донор генетического материала, подлежат восприятию и осознаванию со стороны его клона. Исходным является то, что тело и мозг, предположительно Ибн Сино, уже прошли сквозь времени в «чреве» клонового материала донора, то есть Хусейна, а теперь его память должна разобраться в дебрях прожитой жизни, побывать в той ситуации, в которой бывал «хозяин» донорского материала, то есть предположительно Ибн Сино. Понятно?

– Угу…. Итак, жизнь Ибн Сино, то есть жизнь донора клонового материала, как калейдоскоп должен пройти перед его глазами? – спросила Айман.

– Да. Клон, то есть Хусейн должен осмыслить навеваемое ему генетической памятью воспоминания, что подсказывает ему вызываемая память. Не забывайте, что клон восстанавливает свою память и выбирает свое «Я» в хронологии десятки лет. Понятно?

– Да.

– Итак, главная наша задача заключается в том, чтобы расшифровать и услышать внутреннюю речь Хусейна.

– То есть его воспоминания?

– Совершенно верно. Причем, не только те воспоминания, которые реальны для его возраста.

– Как? – удивился Садыр.

– Так, как чтение памяти происходит на уровне ДНК-памяти, мой метод позволяет прочесть «всю память», записанную на ДНК.

– То есть от рождения до смерти? – с удивлением спросила Айман.

– В принципе, да.

Уточнив еще некоторые детали нейровстряски, все трое прошли в кабинет гипнотерапии. Он представлял собой небольшое звуконепроницаемое помещение с черными стенами. Полумрак. Хусейн находился в глубоком кресле в полулежащем положении. Глаза закрыты черной повязкой, на голову натянута резиновая шапочка, как у пловцов, с многочисленными электродами, соединенными с компьютерной установкой. На широком мониторе на стене отслеживаются волны мозговой активности. Налажена система внутривенного вливания. У изголовья испытуемого встал Раим.

– Уважаемые коллеги! – обратился он к Садыру и Айману, которые расселись справа и слева от Хусейна. Можно начинать?

– Ну, с Богом! Раим Сеидович, начинайте! – с готовностью ответил Садыр.

– Итак, процесс нейровстряски начался, – объявил Раим, после введения раствора в систему и нескольких гипнотических пасс. Хусейн успокоился, закрыл глаза и расслабился.

– Уважаемые коллеги! – Раим посмотрел на Садыра и Айман, которые напряженно следили за реакцией подопытного. – Хусейн уснул, но его головной мозг бодрствует. Спрашивайте своего клона!

А спрашивать было чего. Айман и Садыр переглянулись, кто и с чего начнет? Видя их нерешительность, Раим предложил свой вариант.

– Айман, Садыр. Давайте я буду расспрашивать Хусейна, так как, я все-таки психоневролог с большим опытом гипнотерапии. А вы будете мне подсказывать, о чем спрашивать его? Пойдет?

– Да, да, – одобрительно закивали Айман и Садыр.

– Неужели нам удастся «оживит» генетическую память у клона? Неужели клон окажется не тем, кого хотели бы мы «получить»? А если это не клон Ибн Сино? Тогда чей же мы получили клон? Вот такие сомнения теснились в мозгу всех трех исследователей: Айман Темирбековны Каримовой – опытного медицинского генетика, сотрудника Института генетических исследований; Садыра Сапаровича Касымова – доктора наук по молекулярной биологии, сотрудника Лондонского Института клонирования, члена Королевского колледжа; Раима Сеидовича Курбанова – опытного психоневролога, кандидата медицинских наук.

На что они надеялись? Что они ожидали от такой нейровстряски? Всех обуревала надежда – прояснить ситуацию с клоном. Чей он? А что если это клон какого-либо негодяя, социопата, тирана, маньяка, серийного убийцы, разбойника? Уже много дней, все трое горячо обсуждали возникшую проблему. И вот, сегодня решающий день. Ведь ещё в начале двадцатого столетия учёные считали, что младенец, появляется на свет с чистой памятью, но уже сегодня многочисленные исследования доказывают, что память эмбриона формируется приблизительно через двадцать недель после зачатия. Между тем, это генетическая память! – А как быть с феноменом «дежавю», то есть с феноменом «это уже было»? Ведь это тоже генетическая память! А как быть с памятью подсознания? Ведь учёные подтвердили, что такие фокусы памяти на самом деле действительно могли происходить с нами в прошлой жизни, или же «записались» в памяти от опыта наших предков.

– Надежды, сомнения, тревога, ожидания…. У исследователей в мозгу происходили своеобразные «встряски», как поется в известной песне – Новый поворот? Что он нам несет? Гибель или взлет?… А Айман, смотря на Садыр и Раим, прочувствовалась в сердцах. – Бедные вы мои! Вы ни в чем не виноваты, это моя авантюра, а вам зря мучится и сомневаться.

Каждого одолевали сомнения. Но в какой-то момент, каждый для себя решил: «Мы делаем то, что делаем!». У них появилась уверенность, хотя слабая. Никакого другого сознания и мыслей они пытались не допускать. Они почувствовали некую силу, способную перевесить все сомнения. Хотя каждый из них почувствовал, как в их объединенное, испуганное сознание ворвалось утешение «Победителей не судят!». Отсюда, ожесточение, холодный расчет. Все молчали. Хотя, по краям их молчания затаился страх. Они понимали, что они первые в намерении воссоздать личность такого масштаба. Безусловно, за ними будут новые личности, созданные по такой технологии, а их воспоминания и способности будут усилены личностью – лучшей личностью, какую только могут воскресить через клонирование или породить новую.

2000 год. Исфана. Накануне Айман проездом из Душанбе заехала в Исфану проведать мать и родственников.

Айман проснулась от шума во дворе. Прислушалась. – О, это Назым-апа, – узнала по голосу. – Как всегда веселая, шумливая.

– Ассалому-Алейкум! Да, будет мир вашему дому!

– О, Назым. Алейкум-ассалом! Мир и вашему дому, – поприветствовала мама. – Проходи, пожалуйста!

– Прослышала, что приехала наша долгожданная дочка, вот и решила с утра пораньше проведать ее, – слышался громкий голос Назым-апы. Однако, спохватившись, она почему-то перешла на шепот.

– Тсс! Наверно, наша ненаглядная спит с дороги. Пусть поспит. А мы пока поговорим о том, о сем.

– Да. Айман еще спит. Ну, пусть еще немного поспит, а пока мы попьем с вами чаю, – защебетала мама, расстилая на топчане курпачу. – Проходите, пожалуйста, вот сюда.

Айман сладко потянулась. Как хорошо быть дома. Вокруг все родное, тихо, уютно. Вставать не хотелось, но и спать тоже. Оглянулась вокруг. Все по-прежнему. Резной фанерный потолок, старинные часы с боем, большое, потускневшее от времени зеркало, обклеенный по краям старыми фотографиями, также пожелтевшими от времени. Справа от зеркала на стене висит гравюрный портрет Ибн Сино в деревянной рамке. Айман невольно задержала взгляд на нем.

– Боже мой! Этот портрет здесь вот уже полвека, – невольно охнула она, силясь вспомнить. – Какой же был год, когда отец привез его из Ленинабада? Кажется, это было в 1970 году. Да, точно! Я в тот год пошла в первый класс, – наконец, вспомнила она. – Боже мой! Как быстро летит время, – взгрустнула она, вспоминая те года. Отцу было тогда чуть больше сорока лет. – Бедный отец, – с грустью вспоминала Айман. – Вначале, мама и мы дети, посмеивались, зачем вешать дома, тем более на самом видном месте, в гостиной, портрет какого-то неизвестного старикашки в чалме. Выйди из дома и вокруг сколь угодно стариков с такой внешностью и даже более колоритных, в сравнении с ним, как по чертам лица, так и по бороде и чалме, – недоумевали мы.