Асхат Гадеев – Человек проживший тысячи жизней. Книга 4. Белый шум (страница 1)
Асхат Гадеев
Человек проживший тысячи жизней. Книга 4. Белый шум
Глава 1: Эхо первого прыжка
Боль была валютой, а он – странствующим менялой, который платил ею за тишину в чужих душах.
Раньше Алексей думал, что знает её во всех формах. Теперь он узнал метафизическую усталость – ощущение, будто из его собственного древа не выкачивают сок, а медленно заменяют живые волокна на свинцовые. После каждого сеанса Настройщика мир на несколько часов становился плоской копией, лишённой не только вкуса и цвета, но и…значимости. Зачем вставать с кресла? Зачем дышать полной грудью? Всё равно где-то прямо сейчас кто-то задыхается от горя, и его собственное право на радость казалось ему мошенничеством.
И всё же онвозвращался. Не потому, что Вера присылала ему координаты в рамках «договора». «Завод «Прогресс» – хроника угасания. Факультатив. По зову сердца, если оно ещё бьётся», – гласила её лаконичная записка. Она знала его слишком хорошо. Система платила ему за решение «горящих» аномалий – вихрей, разрывов, угроз. А эти тихие, хронические ржавые зоны, где души не горели, а тлели десятилетиями, никому не были нужны. Их не лечили. Их списывали в утиль, как бракованную ткань реальности, пока они не начинали гнить и отравлять соседей.
Его миссия, его выбор – было предотвратить это гниение. Он был Комендантом своей развилки, но его пост давно перерос границы квартиры. Он сталхранителем гармонии. Не идеальной, стерильной гармонии Садовников, а живого, хрупкого баланса, где у боли есть право на голос, но не на диктатуру. За каждый очищенный от ржавчины корень, за каждый луч надежды, пронзивший апатию, он платил частичкой собственной лёгкости. Это был неравноценный обмен, но единственно возможный. И в редкие, ясные моменты после работы, когда усталость отступала, он чувствовал это – едва уловимое выравнивание гудящей струны мира. И ради этого мига резонанса со вселенной он готов был снова идти в бой.
Сегодня его полем боя был заброшенный цех. Он стоял, ладони на холодной плите, и его сознание, как сеть сейсмографа, улавливало слабые толчки давней безнадёги. Корни десятков бывших рабочих сплелись в безжизненный ком.
Внутренний совет, как всегда, был разделён.
Гопник бушевал: «Опять благотворительность? Братан, очнись! Глянь на себя – седеешь, как лунь, морщины, будто тебе не сорок, а все шестьдесят! А мог бы жить! Помнишь ту ветку, где мы с тобой хозяева города? Где тебя боится каждый мент и судья? Где тебе платят, чтобы ты НЕ делал то, что делаешь сейчас? Брось эту благодать! Садовники тебя трогать не станут – договор! Свали на Багамы и живи, как человек!»
Мысль, как ядовитая лиана, шевельнулась в глубине. А ведь и правда…Мог бы. Это знание, это альтернативное «я», сидящее в нём самом, стало его самым изощрённым искушением. Не власть манила, а покой. Возможность не чувствовать каждый раз чужую боль как свою. Возможность устать и просто… остановиться.
Но тут же, как щит, поднимался голосУчителя, холодный и неумолимый: «Эмоциональный шум. Иррационально. Стерильный покой в ветке-олигархе – это смерть для твоего текущего «я». Это капитуляция перед страхом. Ты выбрал путь гармонизатора. Твоя боль – инструмент. Используй его или откажись, но не ной».
Повар добавлял практичности: «Если не кормить голодных, они съедят друг друга, а потом придут за тобой. Чистка чахлых зон – профилактика будущих эпидемий. Делаем суп из камней, Комендант. Полезно, хоть и невкусно».
Геолог лишь вздыхал: «Пласт держится на твоём упрямстве. Будь осторожен. Упрямство ломается разово, но сокрушительно».
Алексей отогнал мысли об олигархе. Сосредоточился. Нашёл ту самую, забытуюлиану памяти – момент триумфа старого мастера Виктора Петровича, который тридцать лет назад собрал здесь уникальный станок-самоделку, вызвав восторг у всего цеха. Память об этом моменте гордости была похоронена под тоннами лет, неудач и пенсионной бедности. Она была жива, но заперта, как в склепе. Алексей не стал взламывать дверь. Он, как Настройщик, сделал нежнее – подсветил её изнутри. Он послал в эту забытую камеру памяти не образ, а ощущение: тепло ладоней на металле, запах машинного масла, смех коллег, чувство, что ты чего-то стоишь. Он не вкладывал энергию. Он, как Настройщик, снял с неё шум, слой пыли лет, насмешек судьбы, обиды. Подсветил изнутри теплом того давнего успеха.
В реальном мире, в однокомнатной хрущёвке на другом конце района, старик Виктор Петрович, дремлющий перед телевизором, вдруг вздрогнул. С экрана лился какой-то сериал, но перед его внутренним взором вдруг, ярко и неотрывно, встал блестящий корпус того самого станка. И не просто картинка, ачувство. Гордость. Он выпрямился, потёр глаза. «Чёрт… Как же я его собирал-то… Схему бы теперь найти…» Мысль, первая за долгие годы не о болячках и дешёвой колбасе, зажужжала в его голове, запуская забытые нейронные цепочки.
В цеху Алексей почувствовал, как по одному из высохших корней пробежалалёгкая, едва уловимая вибрация. Капля живой воды упала на раскалённый песок. Её было мало. Слишком мало, чтобы изменить что-то сразу. Но она была. «Ржавчина» в этом узле не исчезла, но её химическая формула чуть изменилась. Появилась микротрещина для надежды. И ради этого стоило терпеть свинцовую тяжесть в душе и тошнотворную пустоту, которая накатывала следом.
Он открыл глаза, отшатываясь, и его накрыла знакомая волна опустошения. Горький привкус, дрожь в руках.Цена.
Вера ждала его на улице, прислонившись к своей машине. Она окинула его быстрым, оценивающим взглядом – поседевшие виски, глубокие тени под глазами, чуть сгорбленные плечи.
– И как, священник, отпустил грехи заводу? – спросила она без предисловий, но в её голосе не было насмешки. Была усталая констатация.
– Не отпускаю. Протираю окна, чтобы свет хоть немного проникал, – хрипло ответил он, садясь на пассажирское сиденье.
Вера завела мотор, помолчала.
– Совет передал ответ по твоему запросу, – сказала она на выезде на трассу. Голос её был ровным, но в нём сквозила стальная напряжённость.
Алексей посмотрел на неё. Месяц назад, видя, как он с каждым разом возвращается всё более измождённым, он потребовал у Веры «молоко за вредность» – не денежную компенсацию, атехнологию, способную восстанавливать его собственный ресурс, регенерировать ту самую «живую ткань» души, которую он тратил.
– И?
– «Запрос отклонён, – Вера цитировала безликий голос системы. – Актив «Проводник» функционирует в рамках допустимого износа. Предоставление инструментов компенсации метафизического ущерба создаст прецедент зависимости и потенциально повысит уровень риска при выполнении задач. Рекомендовано увеличение периодов отдыха между вмешательствами».
– Увеличение периодов отдыха, – с горькой усмешкой повторил Алексей. – Пока не взорвётся очередная «Лена» или не поползёт чума. Они всё ещё боятся меня. Помнят, как я чуть не поставил их на счётчики. Им проще наблюдать, как я медленно сгораю, чем дать мне инструмент и увидеть, на что я стану способен, имея не только волю, но и силу.
Вера резко свернула на обочину и выключила двигатель.
– Я не сказала, что это окончательный ответ, – отрезала она, глядя прямо перед собой. – Я сказала, что это ответ Совета. У меня, как у твоего куратора и партнёра, есть другие каналы. Есть долги. Есть рычаги. «Молоко» будет. Не скоро. Не официально. Но будет. Ты мне нужен целым, Алексей. Не только как актив. Как доказательство. Доказательство того, что в этой сломанной системе можно не только выживать, но и жить, не превращаясь в монстра или в пустую скорлупу.
Он смотрел на её профиль, на сжатые губы. Вера, всегда бывшая идеальным солдатом системы, теперь вела свою тихую войну. За него. Возможно, и за себя тоже.
– Спасибо, – просто сказал он.
– Не благодари. Работаем. Пока есть на что. – Она снова завела машину. – А теперь переключись. Факультатив окончен. Пора на основную работу. Пришло кое-что элегантное.
Она передала ему планшет. На экране не отчёт, а странная подборка: вырезки из новостей о необъяснимых «сбоях» в банковских системах (деньги исчезали и появлялись на других счетах без следов взлома), отчёты службы безопасности музея о пропаже мелкого экспоната, который позже находили… в другом зале, но по всем логикам он не мог туда попасть. И главное – тихое, не попавшее в СМИ ЧП в архиве ЗАГСа одного маленького городка, где на сутки «исчезла», а потом вернулась метрическая книга за 1927 год.
Объединяло их одно: отсутствие признаков взлома, вмешательства, насилия. Как будто предметы на мгновениестирались из одной точки реальности и проявлялись в другой. Чисто, призрачно, тихо.
Алексей отложил планшет. По спине пробежал холодок, знакомый и неуютный. Он знал это ощущение. Оно было похоже на его собственный дар, но вывернутый наизнанку. Он видел развилки и мог выбирать. А кто-то другой, судя по всему, научился ихне выбирать, а обходить.
– Что-то новое, – тихо проговорил он. – Это не наша работа, это чище. Как будто кто-то научился ходить между каплями дождя, не замочив ног.
– Наш предположительный субъект – одинокий оператор. Кодовое имя пока «Алиса». Никаких следов в Лесу, кроме лёгкой ряби. Как от брошенного в стоячую воду идеально круглого камешка. Очень нагло. И очень быстро учится.