Артём Смоляков – Графит любви (страница 3)
«Юбку», – его голос прозвучал из темноты, ровно, без повышения тона, но давление в воздухе усилилось, сжав грудную клетку. Не смотри вниз, на эту жалкую кучку одежды. Не смотри на него, в эту темноту, где таятся его глаза. Смотри в пустоту перед собой. В никуда.
Пуговица на талии расстегнулась с трудом, дрожащие пальцы скользили по ней. Молния разошлась с тихим, унизительно громким в тишине шипением. Юбка, потеряв опору, скользнула по бедрам, обнажив простые хлопковые трусики под дешевыми колготками телесного цвета. Я наклонилась, подобрала ее, добавив к свитеру. Теперь я стояла перед ним – или перед его незримым присутствием – в белье и колготках, чувствуя себя абсолютно обнаженной, несмотря на прикрывающую тело ткань. Холод от дубового паркета проникал сквозь тонкие колготки, заставляя стопы неметь. Руки инстинктивно потянулись прикрыть живот, сомкнуться на груди. Неужели этого достаточно? Он удовлетворен?
Ответом была тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым дыханием и далеким, приглушенным гулом ночной Москвы за гигантскими окнами. Он не произнес ни слова. Просто смотрел. Его невидимый взгляд был физическим прикосновением, медленным, методичным скальпелем, скользящим от моих босых, слегка посиневших от холода ног вверх – по икрам, дрожащим бедрам, животу, который я безуспешно пыталась втянуть, груди, прикрытой детским лифчиком, к моему лицу, на котором читались все оттенки страха и стыда. Он изучал каждую родинку, каждый мурашек, каждый нервный тик, каждый вдох и выдох, заставляя мою кожу пылать под этим визуальным досмотром, под этим молчаливым присвоением.
«Колготки», – наконец прозвучало из темноты. Голос был тише, почти интимным, но от этого не менее повелительным, неумолимым. Боже… Дальше некуда…
Наклон дался с трудом. Голова закружилась от волнения и позы. Пальцы, одеревеневшие, цеплялись за резинку колготок на талии. Мне пришлось опереться ладонью о ледяной паркет, чтобы не потерять равновесие, когда я стаскивала колготки сначала с одной ноги, затем с другой. Процесс казался бесконечно унизительным в своей неловкости, в обнажении еще одного слоя. Тонкая ткань колготок присоединилась к жалкой груде на полу. Теперь – только белье. Белый хлопковый лифчик и такие же трусики – последний, жалкий, убогий бастион моей скромности, кричащий о моей нищете и несоответствии этому месту, этому человеку. Я выпрямилась, снова инстинктивно скрестив руки на животе, чувствуя, как огонь стыда пылает на щеках, ушах, шее. Его взгляд, невидимый, но ощутимый, как луч лазера, остановился на моих руках, скрывающих живот.
«Руки по швам. Я должен видеть», – прозвучал приказ. В голосе, всегда таком контролируемом, пробилась едва уловимая, но отчетливая нотка нетерпения. Как у человека, которому надоело ждать.
Видеть что? Мой пупок? Живот? Дрожь, сотрясающую меня? Это же… намеренное унижение. Проверка границ. Проверка меня. Но "беспрекословное подчинение"… Черным по белому. Первое правило. Я сама поставила подпись. Я сама осталась. Значит… игра началась. И правила диктует он. Сейчас. Только сейчас. Не думай о завтра. Не думай о вчера. Думай о маме. Думай о том, что если я не выдержу этого, все рухнет. Собрав всю волю в кулак, ощущая, как каждая мышца сопротивляется, я медленно опустила руки, вжав ладони в бедра так, что ногти впились в собственную кожу. Я стояла перед ним (или перед его тенью), как экспонат на подиуме, в центре луча света, в жалком, девичьем белье, под его всевидящим, оценивающим, безжалостным взглядом. Страх сжимал горло ледяным кольцом, смешиваясь с парализующим, предательским возбуждением, которое пульсировало где-то глубоко внизу живота, смущая и пугая одновременно. Я чувствовала каждое биение своего сердца, каждый нерв на коже, каждую молекулу холодного воздуха, касающуюся оголенных участков тела.
Он начал медленно обходить меня. Его шаги были бесшумными на паркете, но я чувствовала его перемещение – легкое смещение воздуха, изменение интенсивности его взгляда, который теперь скользил по моей спине, ощупывая каждую позвонок, останавливаясь на ягодицах, на сведенных от холода и напряжения лопатках, на шее. Его запах – кожи, бензоина, дорогого табака и абсолютной власти – становился то ближе, почти осязаемым, то удалялся, оставляя послевкусие холода. Это был осмотр товара высшей категории. Тщательный, беспристрастный, лишенный малейшего намека на человеческое участие. Когда он снова оказался передо мной, его лицо, подсвеченное теперь краем луча, оставалось идеально контролируемой маской. Ни тени смущения, интереса или отвращения. Только холодная концентрация.
«Хрупкая», – повторил он свое слово из издательства, и в нем теперь не было ни капли предупреждения, только констатация факта, как диагноз. «Но не лишенная… определенного потенциала». Его взгляд, тяжелый, аналитический, задержался на моей груди, прикрытой тонким хлопком, где соски, от холода и его внимания, предательски очерчивались под тканью. Затем взгляд медленно поднялся к моим глазам. «Твоя одежда… недостойна тебя. И тем более – недостойна места здесь. Ее не будет».
Я не знала, что ответить. Стояла, пытаясь подавить дрожь в коленях, чувствуя, как слезы унижения подступают к глазам. Я отвела взгляд в сторону, в темноту, где мерцали огни города.
«Алиса», – его голос, чуть громче, разрезал тишину, как нож. Из темноты, словно материализовавшись из самой тьмы, возникла его помощница. Алиса была воплощением ледяной, безупречной элегантности: идеально сидящий черный костюм из тончайшей шерсти, безукоризненный тугой пучок, не выбивалась ни одна волосинка, лицо – красивое, скульптурное, но абсолютно лишенное эмоций, как маска. Она несла в руках большую плоскую коробку из плотного черного картона с вытесненным серебристым логотипом, который я не узнала – абстрактный символ, похожий на стилизованные крылья или цепи. В другой руке она держала тонкую металлическую сантиметровую ленту, сверкавшую в свете лампы.
«Никита Васильевич», – она остановилась в шаге от границы света, готовая к приказу, статуя профессионализма. Ее взгляд, холодный и бесстрастный, скользнул по моей полуобнаженной фигуре без малейшего интереса или оценки, как будто она смотрела на стул или картину. Это отсутствие реакции было еще более унизительным, чем насмешка.
«Измерь Анну Сергеевну. Полный набор параметров. Особое внимание – объемы груди с тканью и без, талии, бедер. Обхват бедра на 10 см ниже паха. Длина ноги от паха до пола. Точность до миллиметра». Его приказ звучал отточено, деловито, как техническое задание. «И подготовь ее к медицинскому обследованию. Завтра, 9:00. Клиника «Этерна». Полный пакет, включая гинекологический осмотр, анализы крови на инфекции и гормональный профиль, психометрическое тестирование. Скажи Семену, чтобы встретил у служебного входа и сопроводил напрямую к доктору Любимовой. Никаких очередей. Никаких посторонних глаз».
Медицинское обследование. Пятый пункт Правил. Гинекологический осмотр. Анализы на инфекции. Слова ударили по мне, как обухом. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу мертвенно-бледной, а ноги становятся ватными. Холодный ужас сковал горло, перекрывая дыхание. Завтра? При чужих людях? Доктор Любимова… Кто она? Что они там будут делать? Образы белых халатов, холодного металла, унизительных поз и вопросов пронзили сознание. Это было глубже, интимнее, страшнее простого стояния полураздетой.
«Да, Никита Васильевич», – Алиса кивнула с ледяной эффективностью, не дрогнув ни одним мускулом. Она шагнула ко мне, ее каблуки цокали по паркету с четким, деловым ритмом. «Пожалуйста, поднимите руки, Анна Сергеевна». Ее голос был вежливым, ровным, но абсолютно безжизненным, как голос озвучки в лифте.
Я посмотрела на Волынского, ища в его лице хоть намек на… что? Сожаление? Сомнение? Его выражение оставалось неизменным – контролируемым, отстраненным, бесстрастным. Для него это была рутина. Очередной бизнес-процесс в его империи. Я была активом, требующим оценки и подготовки к использованию. Ни больше, ни меньше.
Руки… Опять руки. Поднять? Значит, снять лифчик? При ней? При нем? Стоя здесь, на виду? Боже, это переходит все границы! "Беспрекословное подчинение"… Но где предел? "Кодекс"? Это же стоп-слово! Стоит ли его тратить сейчас? На это? На снятие лифчика? Он скажет, что я слабая. Что не готова. Что зря потратил время. А потом… квартира, операция… все исчезнет. Но этот осмотр завтра… Гинеколог… Я не могу… Нет, я должна. Должна выдержать. Сейчас. Снять. Просто сними!
«Анна», – голос Волынского прозвучал как низкое предупреждение, вибрирующее в тишине. «Ты слышала Алису. Руки вверх. Сейчас».
В его тоне не было злобы или раздражения. Только ожидание немедленного выполнения приказа. И невысказанное, но ясно читаемое обещание последствий за неповиновение. Я зажмурилась на секунду, глотая ком слез унижения и страха, поднявшийся к горлу. Потом, с ощущением, что совершаю что-то необратимое, медленно подняла руки, скрестив их за головой, открывая спину и живот полностью. Алиса без лишних слов, быстрыми, точными, безличными, как у медсестры движениями, расстегнула крючок лифчика сзади. Хлопковая ткань ослабла. Я почувствовала, как груди высвобождаются из чашечек, и холодный воздух пентхауса коснулся сосков, мгновенно сделав их твердыми, набухшими, четко очерченными под тонкой тканью. Я дернулась всем телом, инстинктивно желая согнуться, прикрыться, но руки были зафиксированы за головой. Стыд пылал на моих щеках. Казалось, они излучают жар.