Артём Смоляков – Графит любви (страница 1)

Артём Смоляков

Графит любви

ГРАФИТ

Л

Ю

Б

В

И

Пролог

В Москве март – это не весна. Это время года, когда зима словно показывает свою изнанку: все серое, промозглое и слякотное. Снег, который раньше был белым и пушистым, теперь лежит на тротуарах и крышах, напоминая грязно-бурый кашель. Воздух наполнен выхлопами автомобилей и ощущением безысходности.

Именно в это унылое время моя жизнь, которая раньше была предсказуемой, как маршрут метро «Кольцевая», свернула на совершенно другую линию.

Я, Анна Смирнова, шла по перрону станции «Курская», затерянная в толпе таких же усталых, закутанных в серые пальто людей. Студенты, офисные планктоны, бабушки с тележками – все мы были частицами этого огромного, вечно спешащего и вечно недовольного организма под названием Москва. В руке – потрепанный томик русской классики, в голове – мысли о незаконченной дипломной работе по литературе и о вечно пустом кошельке. Романтика? Страсть? Казалось, это слова из другого языка, из той жизни, что мелькала за витринами дорогих бутиков на Петровке или в сочных красках глянцевых журналов.

А потом был он. Не на перроне. Нет. Его мир был в другом измерении. Наше пересечение случилось позже, в стерильно-холодных стенах издательского дома «Вершина», куда я, дрожа от волнения, принесла статью для университетской газеты. Обычный интервью с обычным топ-менеджером. По крайней мере, так мне сказали. Но Никита Васильевич Волынский был всем, кроме обычного.

Помню, как замерла в дверях его кабинета – не кабинета, а целого пентхауса с панорамными окнами на бескрайнее море огней ночной Москвы. Воздух здесь был другим: густой, насыщенный дорогим парфюмом, властью и… опасностью. Он стоял у окна, спиной ко мне, силуэт его – широкие плечи, безупречный покрой темно-серого костюма – казался вырезанным из самого мрамора могущества. Когда он обернулся, время споткнулось.

Его глаза. Боже, эти глаза. Цвета грозового неба над Москвой – не голубые, не серые, а именно стальные. Они не смотрели – сканировали, проникали под кожу, выворачивали душу наизнанку с первого же мгновения. В них не было ни капли тепла, только леденящий, сжигающий одновременно, холод. И невероятная, подавляющая воля. Я почувствовала себя мышью перед удавом. Маленькой, ничтожной, абсолютно раздетой под этим взглядом.

Голос его был низким, бархатистым, но в нем звенела сталь. Каждое слово – точный удар. Он говорил о бизнесе, о цифрах, но его присутствие заполняло все пространство, давило на грудную клетку. Я едва могла дышать, едва могла выдавить ответы, чувствуя, как предательски дрожат руки. Он задавал вопросы, которые выходили далеко за рамки интервью. О моих мечтах. О моих страхах. О том, что я скрываю даже от самой себя. Казалось, он знал. Знал все.

Когда интервью, наконец, закончилось, и я уже мысленно благодарила все высшие силы за возможность сбежать, он остановил меня одним жестом. Изящным движением руки он достал из внутреннего кармана пиджака не конверт с гонораром, как я ожидала, а тонкий, черный конверт из плотной, дорогой бумаги.

– Анна… – Мое имя на его губах прозвучало как приговор… или обещание. Неприличное, пугающее обещание. – Прежде чем уйти. Прочти это. Только когда будешь одна. – Он протянул конверт. Его пальцы едва коснулись моих, но ток, пробежавший по коже, заставил меня вздрогнуть, как от удара. – Там… предложение. Оно не для всех. Но я думаю, оно для тебя. Решишься ли ты на него – другой вопрос. Ты выглядишь… хрупкой.

В его стальных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не усмешка. Скорее, вызов. И предвкушение. Я взяла конверт. Он был тяжелее, чем казался. Без адреса, без подписи. Только мое имя, выведенное четким, безошибочным почерком.

– Что… что это? – прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он лишь слегка наклонил голову, и тень от его ресниц упала на скулы.

– Возможность, Анна. Выйти из серости. Узнать оттенки, о которых ты даже не подозреваешь. Или… остаться в своей безопасной, предсказуемой клетке. Выбор всегда за тобой.

Он повернулся к окну, к своим владениям, растворяясь в силуэте на фоне бесконечных огней Москвы. Беседа была окончена.

Я вышла на улицу. Мартовский ветер бил в лицо ледяными иглами, но я его не чувствовала. В пальто, в кармане, лежал тот черный конверт. Он обжигал кожу сквозь ткань. Он пульсировал, как живой. Внутри была тайна. Дверь. Дверь в другой мир, созданный Никитой Волынским. Мир роскоши, абсолютной власти и… чего-то темного, необузданного, что манило и ужасало одновременно.

Моя серая, безопасная жизнь осталась позади, в пыльном коридоре издательства. Теперь передо мной был только этот конверт, его стальные глаза и немой вопрос: «Решишься ли ты?»

Страх сдавил горло. Но под ним, глубже, предательски и неистово, забилось что-то другое. Любопытство. Азарт. И первая, пугающая искра того, что я боялась назвать… желанием.

Глава 1: Непробиваемая тьма Октябрьской

Мартовский ветер выл в щели рамы моей общажной клетушки на юго-западе Москвы, гоняя по стеклу струи грязного дождя. В крохотной комнате, пропахшей старым пледом и пылью с книжных полок, черный конверт с контрактом на столе казался инопланетным артефактом. Его гладкая, почти кожаная бумага, мое имя, выведенное четким, безошибочным почерком Никиты Волынского – все это дышало иным миром, миром недосягаемой власти и холода, столь отличным от скрипучего ДСП и вечного сквозняка здесь. Я прижала плед к груди, но ледяная тяжесть шла изнутри. Мама… Всплыл образ: ее осунувшееся лицо на подушке в нашей убогой подмосковной комнатушке, надсадный кашель, разрывающий тишину. Цифры в кредитных договорах, которые я подписывала с дрожащими руками, росли, как грибы после дождя, пожирая и без того скудную стипендию и ночные заработки официантки. Конверт был спасательным кругом, обмотанным колючей проволокой. Слова «альтернативные формы межличностной динамики» звучали как шифр для чего-то постыдного и пугающего. Но разве безысходность не страшнее? «Хрупкая», – эхом прозвучал его голос в памяти. Да, я была хрупкой, как тонкий лед на весенней луже. Но под слоем страха и стыда за собственную отчаянную готовность к сделке копошилось иное – запретное любопытство, азарт игрока, ставящего все на кон, и та самая, обжигающая искра, которую заронил его стальной взгляд в стерильном кабинете издательства. Он увидел меня. Насквозь. Раздетую догола взглядом. И это странное ощущение – быть замеченной, пусть и как объект – пьянило.

Часы показывали 17:15. Я стояла перед мутным общажным зеркалом. Моя «лучшая» черная юбка и простой серый свитер вдруг показались жалким рубищем, символом всей моей убогой жизни. Это для нее. Для мамы. Единственный шанс вырваться. Дрожь в руках была такой сильной, что ручка выскальзывала из пальцев. Я подписала контракт, поставила дату. Ощущение было сродни прыжку в черную бездну без парашюта.

Такси высадило меня у неприметного, но монументального портала из черного дерева на Пречистенской набережной. Камера повернулась с тихим жужжанием, замок щелкнул пневматическим вздохом. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь моим неровным дыханием. Под ногами – темный, маслянисто блестящий дубовый паркет, в воздухе витал запах – смесь дорогой кожи, дымного бензоина и чего-то неуловимого, холодного, металлического, как его глаза. Это был его воздух. Лифт, обшитый матово-черным металлом, мягко поглотил меня и сам поднял наверх. Двери разъехались бесшумно, открывая… непробиваемую тьму.

Я замерла на пороге. Пространство, зияющие передо мной, было огромным, пугающе пустым и погруженным в абсолютную черноту. Лишь в бесконечной дали, сквозь гигантские, во всю стену, панорамные окна, мерцали огни ночной Москвы. Золотые купола Кремля, холодные иглы Москва-Сити, темная лента реки с перекинутыми мостами-ожерельями – все это сияло россыпью драгоценных камней на черном бархате. Слабый отсвет города выхватывал лишь скупые контуры интерьера: острые углы мебели из черненого дуба и полированной стали, фрагмент абстрактной скульптуры, напоминавшей застывший вихрь, холодный блик на стеклянной поверхности низкого стола. Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Только минимализм, ледяная стерильность, подавляющая мощь и этот захватывающий дух вид на уснувший город. Воздух был прохладен и густ, как будто пропитан самой тишиной и невидимым давлением его воли. Его неприступное царство.

«Войди, Анна».

Его голос возник неожиданно близко, слева, из самой гущи темноты. Низкий, бархатистый, но с той же неумолимой сталью внутри, что пронизывала его взгляд. Он не двигался. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он наблюдал. Всегда наблюдал.

Сделав шаг вперед, я провалилась в черноту. Дверь лифта бесшумно сомкнулась за спиной. Тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал как приговор. Я стояла в центре непробиваемой темноты, прижимая сумку с подписанным контрактом к телу, как последний щит. Сердце колотилось так громко и бешено, что его стук, казалось, отдавался эхом в безмолвном гигантском пространстве.

«Ты принесла Соглашение». Это было не вопросом, а холодной констатацией. Его незримое присутствие сгустилось, стало осязаемым, излучающим волны холодной энергии. Он приблизился, невидимый. Запах его парфюма – теперь отчетливей, смешанный с легким, терпким ароматом коньяка – обволакивал меня. «Дай сюда».