Артём Рыбаков – Ядерная ночь. Эвакуация (страница 33)
— Это? «Красная заря». Топливная база Госрезерва.
«Не очень здорово, конечно, но в Торжке есть своя топливная база, и на заводе „Шелл“ кое-какие запасы имеются. На первое время хватит, а там что-нибудь придумаем».
Южная часть города пострадала значительно меньше, и в некоторых посёлках между «старой» и «новой» Ленинградками можно было заметить признаки жизни. «Выводить надо людей отсюда, пока не перемерли!»
Во время второго круга я перешёл на другой борт и снимал уже «наш» берег Волги. Картина была похожая, только со скидкой на большее расстояние от эпицентра. Заволжский район превратился в руины и, что самое обидное, вместе с ним склады средств химзащиты, располагавшиеся рядом с академией ПВО. Боеголовку прислали сюда не просто так…
Первые признаки человеческой активности мы засекли в Эммаусе — посёлке славном не только своим странным названием, но и тем, что в нём регулярно проводят всякие рок-фестивали. На одной из улиц мы заметили две машины, припаркованные у какого-то дома. По просьбе старшего лейтенанта пилоты снизились до двухсот, примерно метров.
— Вась, мне кажется, или они чью-то хату дербанят?
— Нет, Ваня, не кажется…
— Пугнём?
— А смысл? Если каждого, кто сейчас в пустой дом вломился, пугать — никаких патронов не хватит! Вот если бы они поножовщину или ещё какое насилие учинять вздумали — тогда стоило бы…
Майор Рыжков, правда, решился — их «восьмёрка» сделала крутой разворот и пронеслась над улицей совсем низко, чуть ли не на высоте столбов. Мародеры покидали скарб и врассыпную бросились прятаться.
«А толку-то? Мы улетим, они вернутся. Домик вон какой красивый — „три этажа — два гаража“…»
Тут подал голос Камчатка, до того спокойно сидевший на куче ОЗК:
— Помню, у нас на Камчатке вот так же браконьеров гоняли… — из-за многочисленных баек про родной край он и получил прозвище. Только за время нашей поездки в Вышний Волочок за взрывчаткой он рассказал четыре истории, начинавшиеся с этих сакральных слов.
— А что, — оживился Мирзоев, — обратки не боялись?
— Так не наших же, а японских! — веско ответил Андрей. — За это благодарность от командования…
— А, тогда понятно…
В Городне и обоих Мелково ситуация сложилась похожая — грабили, причём скорее всего дачи и особняки богатеев. Ни у одной полуразвалившийся хибары мы машины мародёров не заметили. «Вот вам и ответ в тему, товарищ генерал-майор!» — припомнил я недавний разговор с Суходольским.
На подходе к разрушенной дамбе у Завидово с нами связались с заставы «подсолнухов», но Колмогоров переключать переговоры на динамик не стал — видимо, ничего особенного, обычный обмен любезностями. А вот сам блокпост я засёк визуально — на окраине Безбородово стояли несколько «коробочек».
Шли мы на приличной высоте, по моим прикидкам — около километра, и деталей с такой высоты разглядеть не удалось.
— Вань, а что вверх-то полезли?
— Так тут спецура всё под контролем держит, а выше лететь нам по топливу удобнее — расход меньше, чем у земли. Да и скорость держать больше можно…
Не доверять вертолётчику-профессионалу у меня резонов не было, и я просто продолжил снимать происходящее на земле. Больше для проформы — в том, что ребята из Солнечногорска облазают тут каждый пятачок, никаких сомнений нет, достаточно на Сашу-Клоуна посмотреть. Даже дом себе в наших краях уже подыскал и Юлю свою ненаглядную перетащил. Только пока не как жену или там наложницу, а просто жить и хозяйство вести. Дескать, мне самому недосуг, война и всё такое, так что давай, милая, отрабатывай постой. Как у них дальше всё сложится, не знаю…
Столб дыма над Москвой мы засекли ещё в Зеленограде. Пилоты, я думаю, заметили его ещё раньше. В наш первый рейд погода была сумрачная, а облачность — низкая, но сегодня было ясно и густая серая стена, встававшая, пожалуй, на треть горизонта, пугала.
— Ваня, — позвал я Колмогорова. — Мы её всю осматривать будем?
— Нет, по радиусу влетим, замеры проведём, и назад. Периметр больше сотни километров — топлива даже с подвесными не хватит. Назад вообще в Солнечногорск пойдём. Но, боюсь, глубоко не залетим — пожары могут активную пыль вверх гнать, так что работать будем, как говорится, «по способности». Тут, если честно, дивизию дозиметристов пригонять надо, а не меня-вахлака на пару с гражданским. Вон, смотри — «Шарик» ещё дымится, — показал он рукой в сторону международного аэропорта. Я перешёл на противоположный борт и начал снимать.
— А в прошлый раз там дыма не было, помнишь? Витя, — обратился старлей через переговорник к пилоту, — поверни в сторону «Шереметьево», там обстановку посмотрим.
«Двадцатьчетвёрка» послушно накренилась, земля заметно приблизилась, и в иллюминатор я увидел Международное шоссе, уставленное десятками брошенных машин.
«Ехали себе люди, ехали. В отпуск улетали или встречали кого-нибудь… И тут бац — война! И спрятаться негде, и бежать некуда…»
— Ваня, фон за окном какой?
— Ноль семьсот сорок. Там внизу все перемёрли уже. Шесть дней прошло, а доза до сих пор смертельная. Пять часов там походишь — и каюк! — «И говорит вроде спокойно, а уголки губ дрожат — волнуется. Ещё бы не волноваться — машин внизу сотни, и соответственно сотни трупов или людей, которые ими станут в самое ближайшее время. И помочь мы им ничем, то есть совсем ничем не можем!» — ощутив солоноватый привкус во рту, я украдкой провёл ладонью по губам. Так и есть — кровь. Сам не заметил, как губу прокусил…
Над «Шереметьевом» мы кружили недолго — и «Первое» и «Второе» накрыли кассетными боеголовками. На рулёжках и самолётных стоянках валялись обломки самолётов. Многие обгорелые. Зданию терминала «F», как с относительно недавних пор именовали старое здание международного аэропорта, тоже досталось неслабо. Стёкол не было вообще, зияли многочисленные дыры, обломки. Из-за него и поднимался тот иссиня-чёрный столб, который привлёк наше внимание. «Заправочный терминал, — догадался я, рассмотрев внизу шесть здоровенных емкостей для горючего, над которыми до сих пор поднималось пламя. — Стоп! За шесть дней должно было выгореть всё! Выходит, аэропорт бомбили уже после ядерного удара?»
— Колмогоров, ты лётчик. За сколько такое количество керосина дотла сгорит?
— Дня три…
— Ага, и я о том же! — заметив гримасу понимания на лице Ивана, добавил я.
— Думаешь, ещё бомбить будут?
— Не исключено.
Иван встрепенулся и принялся докладывать наши наблюдения пилотам.
«Не знаю, добивает ли бортовая рация до Торжка, но до Солнечногорска должна. И чем скорее в штабе узнают эти важные новости, тем лучше. Может быть, именно сейчас волна натовских войск перехлестнула через наши границы. А может, американские танки, стартовавшие из Германии, уже подходят к Смоленску… Что дальше? Уходить в партизаны? Сколачивать народное ополчение с одним „РПГ“ на роту? — Внезапно тревога спала. — А, что бы там ни было, просто так им нас не взять!»
Вертолеты, покружив над остатками аэропорта, взяли курс на Москву. Летели низко — метров двести над землёй.
Химки уже догорали, как и гигантская пробка на въезде в город. Впрочем, много машин стояло и на противоположной стороне. «В этом месте всегда так, — подумал я и тут же поправился: — Было… В таком столпотворении достаточно загореться одной машине, как огонь перекидывается на соседнюю. И выбраться из огненной западни практически невозможно… А если люди ещё и ослепли от вспышки…» — Меня снова, как и в прошлый раз, пробил ледяной пот. Думать спокойно об одномоментной смерти такого количества людей сил не было.
Когда пролетали над мостом над каналом имени Москвы, стало понятно, что этим путем из города уже вряд ли кто выберется — та же пробка в обе стороны, превратившаяся в сплошное месиво рыжего, прокалённого огнём металла в чёрных разводах копоти.
«Сколько здесь метров? Двести, максимум — триста, если кому-нибудь повезло, то придётся переплывать. Зачем? Чтобы брести потом по улицам, где ветер несёт пепел? Бр-р-р…»
Дома вдоль Ленинградки зияли выбитыми окнами, на стенах, обращённых к центру города, я заметил «языки» копоти. Но такой всеобщей разрухи, как в центре Твери, видно не было. «Здесь масштабы другие, — начал я вычислять. — Тут до „Сокола“ километров шесть, если не больше. А вся Тверь едва ли больше восьми в поперечнике. И застройка гораздо плотнее и массивнее, соответственно ударная волна тратит больше энергии на разрушение препятствий, а для теплового излучения затенённых мест больше…»
Внезапно ожил динамик громкой связи.
— Мужики, есть сигнал! — сообщил Слава, наш второй пилот.
— Какой сигнал? Откуда? — наперебой загалдели мы, забыв, что пилоты могут слышать только подключённого к СПУ[71] Колмогорова. Ваня отреагировал мгновенно:
— Давай на громкую!
— Я двадцать пять восемьдесят один, — забормотал из динамика усталый бесцветный голос. — Нахожусь на территории части, имею больных, раненых, женщин, детей. Все, кто меня слышит, ответьте! — Я двадцать пять восемьдесят один, все, кто меня слышит, ответьте!
Все замерли, как будто боясь спугнуть неизвестного радиста.
Внезапно в динамике раздался другой голос — молодой, бодрый и взволнованный:
— Я борт «шестьдесят пять»! Я борт «шестьдесят пять». Говорит майор Рыжков. Военно-воздушные силы России. Как слышите меня, двадцать пять восемьдесят один?