Артём Рыбаков – Ликвидаторы времени. Охота на рейхсфюрера (страница 42)
Медленно-медленно, словно в нехорошем сне, я открываю водительскую дверь. «Господи, как хочется упасть плашмя на землю! Ой, как хочется!» Со спокойным видом опускаюсь на сиденье. «Ну что ты, Саня? Давай, командуй!»
— Работаем! — бьет в ухо команда Фермера.
Я вздрагиваю и ору:
— Давай!
Вадим дает длинную, патронов на двадцать, очередь по кустам, а Леша, дернув за шнуры, одну за другой кидает «дымовухи». Я втыкаю передачу.
Из-под тента впереди стоящего грузовика вырывается дульное пламя пулемета, и тоже летят дымовые шашки.
Машины медленно ползли вперед, выбрасывая из-под колес песок. Мне показалось, что я понял замысел Саши: продвинуться вперед, уйдя с насыпи, а затем, пользуясь берегом как прикрытием, отогнать противника плотным огнем. Подтверждая мою догадку, в наушнике раздался голос Люка:
— Командир, есть брод!
Я увидел, что головная машина, а ею была командирская «эмка», съехала с дороги направо и двинулась под берег. Поворот головы — сзади все уже скрылось в клубах дыма и пыли, лишь кое-где на опушке вспыхивают огоньки выстрелов.
— Зельц, работай по лесу! Длинными!
Вдруг Чернов вздрогнул и, посмотрев на меня, сказал:
— Антон… в меня попали! — и завалился на свой пулемет.
«Твою мать! Что делать?» — ни остановить машину, ни приказать Дымову прекратить стрелять я не мог!
Закусив губу, я вывернул руль, и «крупп» сполз с насыпи, уходя из зоны обстрела.
— Леха, бери Вадимов пулемет и на откос! Да магазины не забудь!
Зельц оторвался от пулемета и с удивлением посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на Чернова. Лицо его как-то по-детски скривилось. Кадык дернулся, но милиционер пересилил себя и, обойдя машину, взял пулемет друга.
Вадиму мы помочь ничем не могли. Причем с того самого момента, как в него попали. Я ясно видел аккуратное входное отверстие чуть ниже его левой лопатки. «Не стать тебе больше чемпионом Союза!» — эта идиотская мысль, казалось, вышибла какой-то клин, удерживавший мою психику. Мимо бежали люди, за спиной снова загрохотал пулемет, я же сидел, вцепившись в руль руками, а в голове вертелось: «Не стать чемпионом Союза! Не стать…»
Согласно вашему запросу нашим отделом проводилось отслеживание радиостанции с позывными PTW.
За прошедшую неделю зафиксированы 4 выхода этой радиостанции в эфир: 19, 21 и 2 раза 24 июля.
Первая передача началась 19.07 в 6 часов 12 минут и продолжалась 4 часа 37 минут и 42 секунды. Пеленгацией определено место выхода — лес юго-западнее д. Гойжево.
Вторая передача состоялась 21.07 в 23 часа 08 минут и продолжалась 6 минут 12 секунд. Место выхода в эфир — район юго-восточнее Ракува (из-за кратковременности передачи точнее место определить не удалось).
Третья передача началась в 18.00 24 июля и продолжалась 15 минут и 7 секунд. Место выхода — район населенного пункта Слобода (SEE от города Воложин).
Четвертая передача осуществлялась из того же места, что и предыдущая, началась в 21.00 и продолжалась 12 минут 12 секунд.
Анализ записей передач показал, что на этой рации работают как минимум два радиста. Характерные особенности почерка ясно указывают на то, что 1-я и 2-я передачи были проведены одним, а 3-я и 4-я — другим радистами.
Копии записей передач переданы в криптографическую службу для анализа и дешифровки.
«Резидент „Вяз“ сообщает, что, по информации его связника, местным партизанским отрядом „Народная Воля“ 25 июля сего года при переправе через реку Неману поселка Николаевщина Столбцовского р-на совершено нападение на немецкую автоколонну. В составе колонны были 1 легковая, 3 грузовых автомашины и 1 мотоциклет с коляской. Умелыми действиями партизан колонна была рассеяна, но из-за вражеских подкреплений захватить трофеи не удалось. Потери противника: 15 предположительно убитых и более 30 гитлеровцев ранено».
— …И это — самое тяжелое. — Александр палкой поворошил угли в костре и продолжил: — Все можно прикинуть, просчитать, приготовиться… а тут бац! И шальная пуля. Случайность, как и глупость, предусмотреть невозможно. Я ж тебе рассказывал про того парня, который меня тогда чуть не завалил… На него пять стволов смотрели. Любой бы на его месте руки в гору потянул, а этот палить начал… Хорошо, я в бронике был.
Вот уже четверть часа командир и Люк вели со мной «душеспасительные» беседы. Рассказывали байки, шутили… Я кивал в ответ, даже улыбался… Но какое-то оцепенение, нет, это слово не подходит, скорее — пофигизм не покидал меня.
Нет, на моих действиях это никак не сказалось — я стрелял, затем вел машину, помогал разбивать лагерь, ел… Однако фраза про чемпиона Союза так и вертелась у меня в голове, казалось, наматывая на себя все остальные мысли. Больше всего это было похоже на депрессивный психоз, как его описывают в учебниках по психиатрии.
Опытные старшие товарищи довольно быстро просекли фишку, и теперь каждый на свой лад пытались меня вывести из этого состояния.
— Саш, ты мужик опытный, всякое в жизни повидал… Ну что за непруха такая, а?
— Ты про невезение не заводи, не надо, — ответил командир.
— Ну вас же, спецуру, учили, как с такой кашей в голове бороться, правда?
— Хрена! Сами учились. Ты что же, думаешь, мы все там суперменами из матерей вылезали? Помню, парня нам прислали, снайпера. Он «за речкой» уже покувыркаться до «звездочки»[72] успел. В общем — уважаемый человек. А на посиделках выяснилось, что он — девственник! Прикинь, у человека двенадцать подтвержденных, а он еще с бабой ни разу не был. Он астрономией увлекался до армии, зрение — «сто на сто», вот его снайпером и сделали. А ты говоришь — психология!
Занятные истории из армейской жизни меня сейчас занимали мало, и я задал очередной животрепещущий вопрос:
— Саш, а ты как, уверен, что то, что мы сейчас делаем, — нужно?
Фермер цыкнул зубом, а Люк поперхнулся чаем.
— Ну ты, блин, и скажешь! — только и сказал наш разведчик, откашлявшись.
Командир же задумался на пару секунд, очевидно, решая, послать меня куда подальше или так оставить, но потом совершенно другим, серьезным тоном ответил:
— Знаешь, я, когда уже командиром группы стал, поехал как-то на «курсы повышения квалификации». И там один шустрик лектору похожий вопрос задал. Типа твоего. А тот, пожилой уже мужик, посмотрел на него и говорит: «Знаете, товарищ капитан, в сорок первом мы такими вопросами не задавались. Делали, что могли. И что не могли — тоже. Чтобы ваш отец мог когда-нибудь подкатить к вашей матери с предложением вас замастырить». Шустрик аж пожух весь. А докладчик тот, кстати, потом интересную вещь сказал, что, дескать, из-за просчетов летом и осенью сорок первого пришлось разменивать людей на время. Так и сказал: «дивизию на день, корпус на три, а армию — на неделю». И, что наши, спецназа, грамотные действия должны коэффициент изменить. И, что группа на день — это куда как лучше, чем дивизия. А уж если диверсанты неделю в тылу у врага продержались, куролеся, то они окупили не только свою подготовку, но и жизнь своих праправнуков. А мы тут месяц почти воюем. Вот и прикинь, сколько и чего…
— Тох, ты вспомни, — вступил в разговор Люк, — что тебя больше всего на играх наших бесило? Мы же с тобой это сколько раз обсуждали — надо бежать на пулеметы, двадцать бегут, а шестьдесят — лежат. И «гибнут» все: первые — потому что сил траншею взять не хватило, а вторые — потому что надо было вместе с первыми бежать, поскольку перестреливаться с бункером, лежа в чистом поле, вариант заведомо дохлый.
— Спасибо ребята, но за Советскую власть меня агитировать не надо… Просто до слез обидно. И прорвались мы, и в машины ни разу не попали, и в засаде свои сидели… Все так по-дурацки!
— А смерть, она не дурацкой никогда не бывает, если только покойнику не девяносто лет, — успокоил меня командир. — К этому привыкнуть очень сложно, если вообще можно. На, глотни! — и он протянул мне свою фляжку. — А потом — спать! От караулов на сегодня я тебя освобождаю.
В этом кабинете, смутно знакомом мне по фотографиям, я чувствовал себя очень неуютно. В окно был виден кусок красной китайгородской стены с воротами, а за ними виднелись башни Кремля. «Если я правильно помню географию родного города, то я сейчас — на Лубянке!» Судя по всему — я тут давно. По ощущениям, меня сейчас, что называется, «пропесочивают». С чего я это взял, было непонятно, но тон сидевшего напротив меня человека был резок. Я поднял глаза: «Мать моя женщина!»
Луч солнца блеснул на стеклах пенсне, заставив меня невольно сжаться в ожидании выстрела снайпера.
— Ну, и что же мне прикажете с вами делать, уважаемый «гость из будущего»? — и знаменитое пенсне еще раз сверкнуло на солнце.
— Ага, — довольно ухмыльнулся хозяин кабинета, — Лисов тоже на этот прикол попался. Аж под стол полез. А у вас, я смотрю, нервы покрепче. Это хорошо. Ну, так что же мне с вами делать, поэт вы наш, так сказать, песенник?
Я неуверенно пожал плечами. Мол, а я что, я ничего. Так вышло.
— И что вы молчите?
— Да, что тут скажешь, товарищ Генеральный комиссар, оно как-то само получилось. Но я готов искупить свою вину английской кровью. Отправьте меня на фронт.
— Ага, — заворчал Берия. — Отправь вас на фронт, а нам потом не с кем капитуляцию Англии подписывать будет. В Германии, вон, пришлось какого-то полковника в генеральский мундир наряжать. У них, видите ли, генералы кончились. Перестреляли их всех на хрен. Нет, фронта вам не видать, товарищ старший лейтенант, как Жанне Фриске — умения нормально петь. Хотя, — он причмокнул, — какая женщина! О-ох! Огонь! И чего она, дура, петь лезет? Пока рот не открыла, все нормально, а потом… Вот и вы тоже… Нет чтобы, как все нормальные попаданцы, Высоцкого петь. Поете черт знает что, и ладно бы один раз. А теперь ваши, с позволения сказать, творческие порывы, дали такие всходы, что даже Марк Бернес в «Двух бойцах» вместо «Шаланд» вашу «Подмогу» исполнил. Ну, куда это годится? Берите пример с товарища Лисова! Песни правильные поет, и уже генерал. А вы не пойми что поете, поэтому все в старлеях и ходите. А если еще что-нибудь сморозите, я вас до ефрейтора разжалую.