Артём Рыбаков – Дожить до вчера. Рейд «попаданцев» (страница 9)

— И куда везут?

— К шоссе, до Чечевичей. Говорят, километров тридцать в один конец выходит.

— Понятно. А немецкий он откуда знает?

— Учительствовал.

— Здесь? — я показал на вывеску.

— Нет. Городской. Из Минска.

— Ты и это вызнал?

— Спрашиваешь! Чай, не первый день допросами занимаюсь… — усмехнулся Тотен. — Натаскался уже.

— Домой вернемся — в ЭйчАр[11] переходи, претендентов будешь колоть.

— Лишь бы вернуться, Тошка! Лишь бы вернуться! А там я даже на ресепшене сидеть готов! — отшутился Демин.

— Ты за стойкой в немецкой форме сидеть будешь, или в энкавэдэшной?

— Да хоть голым! — Чувствовалось, что Лешу неслабо «плющит» от одной только мысли, что мы можем и не попасть обратно домой, хотя если вспомнить, что из всей нашей шатии-братии он, пожалуй, самым домоседом был, то ничего удивительного.

— Вернемся, брат! Куда мы денемся! — Надеясь, что голос прозвучал не слишком фальшиво, бодро сказал я в ответ. — Лучше давай про «бугра» местного опять!

— Да мутный он, аж жуть! У меня, признаться, сложилось ощущение, что он того… — и Тотен сделал многозначительную паузу.

— Да говори прямо, а то нам, контуженым, мозги напрягать вредно!

— Ну как тебе сказать… — снова замялся друг. — Короче — он немцам не просто так служить пошел!

— Казачок засланный, что ли?

— Как раз наоборот. Сложилось у меня ощущение, что он нам где-то даже рад.

— «Нам» — это кому?

— Ну, что солдаты немецкие в деревне объявились. Намекнул тоненько, что давно уже предлагал гарнизон в деревеньке разместить.

— Ого! Колхозников, что ли, своих боится?

— Здесь совхоз, а не колхоз! — поправил меня педантичный Алик.

— Один фиг! — отмахнулся я. — Лучше про гарнизон продолжай.

— Не скажи, форма собственности разная, — продолжал настаивать собеседник. — Мне хмырь этот документик интересный показал.

— Что там?

— Инструкция, в которой рекомендовано преобразовать совхоз в сельскохозяйственную коммуну, в которой, кстати, запрещается раздавать совхозное имущество населению.

— О как! — удивился я, но уже через секунду вспомнил кое-какие события месячной давности. — У Акимыча что-то похожее творилось. Не хотят жратву по отдельности собирать, верно?

— Вот, я прихватил, — и он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги, — сейчас прочитаю: — Первое: «Во всех колхозах необходимо строго соблюдать трудовую дисциплину, ранее учрежденные общими собраниями правила внутреннего распорядка и нормы выработки. Все без исключения члены сельхозартели должны беспрекословно выполнять приказания председателей и бригадиров, направленные на пользу работы в колхозах». Как тебе?

— Ну, это мы уже обсудили. Дальше давай!

— Не вопрос! Пункт второй: «На работу выходить всем безоговорочно, в том числе служащим, единоличникам и беженцам, работать добросовестно».

Третье: «Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни».

Дальше: «Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно».

— Хороший заход, — вставил я, пока он переводил дыхание, — все крики про единоличников можно в унитаз спустить.

— Чьи крики? — не понял Тотен.

— Да «по ящику» иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.

— Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять: «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение».

Ну и на закуску — пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц!»

— Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне — «херов»? — Ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя свое отношение к «перекрасившимся».

— Не-е, — протянул Тотен, — никакой инициативы! Все педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав».[12]

— Что за зверь?

— Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия, не попадалось. Да и то там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, — признался друг. — Что такое Wi Fu Stab «Ost», знаешь?

— Нет. Какой-то там штаб «Восток».

— «Штаб по управлению экономикой „Восток“» — я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo „Belgard“», — то есть «экономическая или хозяйственная команда „Белгард“». — О тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его вернуть в основное русло разговора:

— А староста тут каким боком?

— Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает — при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или еще какое-нибудь послабление получить.

— Не скажи… Можно и вообще все потерять. Особенно если самогонки много.

— Ну, при старосте, довольно свободно говорящем по-немецки и сочувствующем Рейху, эксцессов можно избежать.

— Ты сам-то в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства, мы уже видели в лагере. Точнее — я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная. — Ты не находишь?

— А местные про это откуда знают?

— То есть ты считаешь, что, когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение свое изменят?

— Не уверен… — Алик задумчиво почесал в затылке. — Этот староста, похоже, из идейных…

— Не понял?

— Он мне такую «телегу» толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!

— Ого! И что, все на немецком?

— Так точно! Причем, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчет остального — не уверен.

— А он не фольксдойч?

— Ни разу! Акцент чисто русский и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.

— А по моим ощущениям, этот Акункин здорово наблатыкался.

— Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал — в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что… — Тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал. — «Искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!

— А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?

— И это тоже. Как без подобных заходов?

— Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра. — С определенного момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, еще в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома, и прочих «подвигов». Тем более что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своем были. Вон и у местного старосты щеки вполне за бульдожьи брыли сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой постарались, а не комиссары.

Пока мы с Аликом точили лясы, личный состав привел себя в относительный порядок и бойцы вернулись к «казарме». Но никто к столу с радостными криками не ломанулся, стояли у машин чуть ли не по стойке «смирно» — видимо, Фермер накачал ребят как следует.

— Ну что, пойдем, выручим конспираторов? — предложил Тотен, тоже обративший внимание на неудобняк.

Вместо ответа я встал и направился к нашим. Алик, однако, обогнал меня и зычно скомандовал: