Артём Мичурин – Прежде, чем умереть (страница 90)

— Нет! — помешала мне Ольга раскатать недобитка.

— Ха! Женская солидарность?

— Следи за дорогой.

Мы, наконец, выбрались из дворов и, кое-как вернувшись на М-5, остановились перевести дух.

— Да-а... Новый опыт — это же всегда хорошо, правда?

— Когда водить научился? — улыбнулась Ольга, слюнявя платок и утирая им остатки крови со скулы.

— Просто, впервые поймал раж за рулём. Ладно, — с трудом оторвал я взгляд от этого необъяснимо возбуждающего зрелища, — пойду рожу умою.

— Раньше кровь на лице тебя не смущала.

— Меня и сейчас не смущает. Но поры... Понимаешь? Кожа не дышит.

— Ага.

Окунание морды в пригоршню снега немного прочистило голову и притупило жуткую мигрень. Не хотелось, чтобы Ольга видела... Эту слабость. На вопрос самому себе — «А не похуй ли?», я только мысленно пожал плечами и зачерпнул следующую пригоршню снега.

— Как самочувствие? — поинтересовался мой голубоглазый ангел, когда я вернулся.

— Жить буду. Порулить не хочешь?

— Без проблем.

— Славно, — упал я в освободившееся пассажирское кресло и откинулся, влекомый силами ускорения.

Странно... Я много раз слышал выражение «Кровь пьянит», но никогда его не понимал. Пьянит ли лимфа, или моча, или, быть может, вагинальная смазка? Разве это вопросы не одного порядка? Но сегодня я, кажется, понял. Видя кровь Ольги, я... Чёрт, как же трудно такое сформулировать. Это почти так же трудно, как передать на словах вкус любимого блюда. Практически невозможно. Если только адресат этого описания не находится с вами на, так сказать, единой волне восприятия. Например, гренки из чёрного хлеба со слабосолёной жирной селёдкой. Чувствуете вкус? Да, вы на моей волне. Но с кровью несколько сложнее. Она... Более интимна. Вспомните, кровь скольких человек вы видели. В лучшем случае это будет кровь, пошедшая носом после душевного пиздюля. Безусловно, кровопускание даже в самом примитивном его виде сближает. Нет, я не говорю о разрыве девственной плевры. Господи, до чего же вы испорчены. Почему кровь в первую очередь ассоциируется у вас с сексом, а не, скажем, с героизмом, патриотизмом или, на худой конец, с самопожертвованием на библейский манер? Забейте. Отбросьте все предрассудки и штампы. Вспомните, сколько крови пролилось перед вашими глазами. Безотносительно обстоятельств. Зуб даю, вы вспомните два-три случая. Порез? Удаление воспалённого аппендикса? Роды? Да, кровь легко пустить, но вот создать условия для этого кровопускания несравнимо труднее. О, разумеется, речь не обо мне. Я сейчас анализирую серую массу. Тот биомусор, что боится сказать лишнее слово, когда его пиздит «представитель власти». О да, биомусор десять раз подумает, прежде чем дать хоть маломальский отпор. Для него кровь — это приговор. «Кровь» — стопслово в его системе координат. Причём только чужая. Свою кровь биомусор воспринимает как само собой разумеющийся побочный продукт «порядка». В пизду. Всем похуй на такую кровь, она как помои. Но что вы скажите о свободной крови? О крови тех, кто не готов её терять задарма? Много ли вы видели такой? А-а, понимаю... Никогда, так ведь? Свободная кровь — это тот субстрат, на котором зиждется мироздание. Если при чтении этого у вас на глазах не наворачиваются слёзы, вы либо недостаточно пьяны, либо недостаточно любите себя. Ваша кровь — валюта. И её курс напрямую зависит от вашего мировоззрения. Готовы преклоняться и лизать сапоги — один курс. Готовы бросить вызов — совершенно другой, несоизмеримо боле высокий. Ольга — как бы я ни относился к ней — меньше всего походила на заурядный биомусор. И её кровь... Чёрт, у меня стоит от одной мысли о ней. Самое время вздремнуть.

Глава 53

Мне снилась мама. Молодая и красивая. Вся в белом. Она лежала на спине, её лицо было чисто и безмятежно, как на иконе. Наркозная маска поблёскивала гладким пластиком в свете люминесцентных ламп, капроновые ремни стягивали тонкие запястья и щиколотки. Изящный скальпель, будто кисть в руках художника, рисовал широкую улыбку на её животе, чуть ниже пупка. Плоть расходилась под бритвенно острым лезвием, как сдобное тесто. Смешанная с остатками околоплодных вод кровь розовыми струйками текла по лобку на серую холодную сталь разделочного стола. А потом красно-синие руки залезли внутрь моей мамы. Прямо в ту самую алую улыбку. Погрузились по локоть. Живот задрожал, заходил, будто там — в этой тёплой мягкой утробе — шла борьба, не на жизнь, а насмерть. Но, в конце концов, красно синие руки одержали верх. Они схватили то, что покоилось внутри, сдавили его, и вырвали наружу. Маленький сморщенный комок плоти, покрытый кровавой слизью. Он орал так, что хотелось зажать уши. Тряс своими крошечными конечностями, похожими на куски гофрированного шланга. Омерзительное нечто. Красно-синие руки взяли инструмент и перерезали пуповину. И нечто заткнулось. Замолчало в ту же секунду, будто поняло, что назад дороги нет, что от этого люминесцентного света, слепящего сквозь полупрозрачные веки, не избавиться, что руки, в которых оно оказалось, придётся принять. Оно открыло глаза. Жёлтые радужки сжались, сократив зрачки до крошечных чёрных точек. Тонкие губы с пузырящейся на них слизью растянулись в жуткой ухмылке... И оно произнесло: «Ну здорова, дружище».

— Кол. Кол! — что-то ударило меня в плечо и вырвало из мерзких объятий Морфея.

— А?

— Ты чего? — хмурилась Ольга сквозь очки. — Чего орёшь?

— Ору? ... Да хуйня какая-то приснилась. Блядь... — размотал я шарф и провёл ладонью по лицу, ощущая приятное покалывание щетины и морозного воздуха. — Всё... Всё нормально.

— Точно?

— Полный порядок. Где мы?

— По моим расчётам — километрах в двадцати от Самары.

— Чёрт... Похоже, я долго спал. Но это хорошая новость.

— Есть ещё одна. Пеленгатор поймал сигнал.

— Не шутишь?

— Ты не любишь розыгрышей.

— Как далеко?

— Около семи километров на юго-восток.

— Ушли с трассы? — сверился я с солнцем.

— Похоже. И нам придётся. Говорят, мост через Сок разрушен. Свернём сейчас — будет больше шансов пройти по льду.

— Так сворачивай! Чего ждёшь? — мысли о вновь обретённой ВСС и парочке щегольских кожаных сумок уже приятно щекотали мои нервные центры.

— Ищу кое-что.

— Вдохновение?

— Не совсем, — Ольга ослабила давление на педаль газа, всматриваясь в правую обочину.

— Телега! — разглядел я, едва бросив взгляд в том же направлении. — Тормози.

Спешившись метров за тридцать до искомого вдохновения, мы разделились и двинули в его сторону по разным сторонам от дороги. Пеленгатор пеленгатором, а перестраховаться не помешает. Не каждый день выслеживаешь тех, кому удалось тебя ограбить и ещё бог знает что сделать, пока ты находился в бессознательном состоянии. Я почти порадовался частичной потере памяти. Сделаю ли я с ними то же, что промелькнуло в моём воспалённом мозгу, когда эти двое окажутся в моей власти, обездвиженные и беспомощные? О нет. Хоть некоторые и считают меня импульсивным, я, всё же, предпочитаю не цепляться за первую пришедшую в голову идею, какой бы симпатичной она ни казалась. Получив желаемое, я возьму паузу, как следует подумаю, и, уверен, первая идея отпадёт сама собой, не в состоянии конкурировать с дьявольски изощрённым планом по выводу этих двух особей из мира живых, который обязательно родит мой творческий и в чём-то даже гениальный ум. О, как же приятно будет над этим размышлять, перебирать варианты, возможно, немного импровизировать в рамках избранной концепции. Ух! Аж мошонка сжимается от предвкушения. Но пока у нас была только брошенная телега и...

Я вскинул руку со сжатым кулаком и, убедившись, что Ольга видит, повёл соединёнными большим и указательным пальцами влево.

Тонкая стальная проволока тускло поблёскивала в пучках сухой заиндевевшей травы. Она тянулась метра на четыре по обе стороны от умело замаскированной ПОМЗ-2м и заканчивалась на колышках, присыпанных дёрном. Тронь такую, и чугунная рубашка адского сюрприза превратит твои ноги в рагу. А может и вообще не задеть, как повезёт. Однажды я наблюдал любопытную сцену. Один не столь внимательный, как я, товарищ, попрал своей ногою похожую растяжку. Взрыв. Все замерли. Поворачивают головы и видят — этот минный трал стоит посреди облака дыма и пыли, смотрит на свои вполне целые ноги и ржёт. Радостно так ржёт, весело, ну повезло ему, фартануло на всю катушку. А позади прямая кишка из разорванной жопы выползает. Шок секунд через пять прошёл и... Честно говоря, второй раз я бы на такое смотреть не захотел. Нет, это было забавно, но с другой стороны... Смерть человека, истекающего кровью через раскуроченную задницу, сильно обесценивает сам этот сакральный момент, придаёт ему толику совершенно лишней комедийности, отчего расставание с материальным миром полностью лишается пафоса и приобретает неприятный вульгарный оттенок. Даже забивание свиньи имеет некоторый налёт ритуальности. А тут разорвало жопу, и до свидания. Ни тебе неба перед стекленеющими глазами, ни сосредоточенности на последнем вдохе, ни превозмогания, ни капли благородства, только животные вопли, поскальзывание на собственной кишке, грязь, вонь и кончина в абсолютно нелепой позе. К моему удивлению, никто его не пристрелил, стояли кружком и головами качали, мол, ай-ай-ай, как же неловко вышло, а такой ведь хороший парень был. А мне как бы тоже не больше остальных надо на него патроны тратить. Так он и кувыркался минуты три, пока не затих. Да, амнезия-амнезией, а такое из башки и пулей не вышибешь.