Артём Мичурин – Прежде, чем умереть (страница 87)

— Ну что, дружок, вот мы и познакомились, — склонился я к хрипящей твари.

Несмотря на схожую с человеческой анатомию, существо трудно было принять за человека. Широкие Т-образные плечи соседствовали с довольно узкой грудной клеткой, переходящей в объёмный живот и — далее — широкий таз. Длинные жилистые конечности были похожи на сучковатые ветки. Я поймал себя на мысли, что чудище из иллюзии — всего лишь увеличенная гротескная копия своего создателя. Тот же безобразный нос, та же грива колтунами и грубая шкура, похожая на древесную кору.

— А фантазия-то у тебя не шибко богатая.

— Чего ждёшь? — подошла Ольга и нацелила СКС в голову моего нового товарища.

— Не так быстро. Разве тебе не хочется поближе узнать... Кстати, как твоё имя?

— Лесовик, — прохрипело существо, пустив из пасти нитку красной слюны.

— Ага, так тебя сызранцы окрестили. А на самом деле?

— Другого имени у меня нет.

— Как грустно, — переглянулся я с Ольгой, так же отразившей неизбывную печаль на своём милом личике. — Сирота, стало быть. Дитя леса. Я язык человечий где выучил?

— Не помню.

— Гляди-ка, не одного меня память подводит. А если так? — чуть повернул я кинжал в ране, что тут же возымело невероятный лечебный эффект.

— Хватит-хватит!!! Я скажу! Старик... Старик один научил, — сирота отдышался и сплюнул набежавшую кровь. — Я не всегда скотину ел. Раньше детьми пробавлялся да немощными. Теми, кто умом и телом не силён. Их легко заманить, и убить несложно.

— Этот парень нравится мне всё больше, — поделился я своими симпатиями с Олей. — Продолжай.

— Да-да. Тогда-то, весною, я и поймал старика со старухой. Её съел, а старик до того тощий оказался — кожа да кости. А от потрохов стариковских меня воротит. Вот я и оставил его развлечения ради. Старик до разговоров охоч был. Болтал без умолку. Ну и я втянулся, выучил кое-что. К зиме старик околел. Следующей весной нового себе поймал. Выучился мало-помалу. Тот, второй, меня и надоумил на дороге промышлять, городских стращая. Так-то и безопаснее, и сытнее.

— Стало быть, детства своего совсем не помнишь? Как в лесу очутился.

— Я всегда здесь был.

— Это вряд ли, — вздохнул я опечаленно и прижал голову сиротинушки к земле, дабы нанести летальный удар, но меня прервала Ольга:

— Ни о чём больше его расспросить не хочешь?

— О, точно! Как дети на вкус?

— Да не об этом! Он же вечно у дороги ошивается, может, видел чего.

— Двое мужчин, вероятно, на телеге, при оружии. У одного ещё очки чудные на роже, — изобразил я пальцами описываемый предмет. — Видел таких?

Лесовик искоса взглянул на меня, всё ещё будучи прижат к земле, потом на Ольгу, и спросил:

— Если скажу, отпустите?

— Не имею возражений, — обратился я к Оле. — Парень, сразу видно, положительный, да и местная достопримечательность как-никак. Отпустим?

— На все четыре стороны, — согласилась она.

— Видел таких, — сразу воспрял духом Лесовичок. — Три дня назад здесь проезжали. Я пошумел немножко, постращал, но они останавливаться не стали, только ходу прибавили.

— Чем были вооружены? — уточнила Ольга.

— Я... Не знаю. У того, что в очках, вот на твое ружьё похоже. А у второго — с такой загогулиной снизу, — попытался лесной житель изобразить когтистым пальцем очертания магазина.

— Вроде, не врёт, — глянул я на Ольгу, всё ещё целящуюся Лесовику в голову, и вынул из его бочины кинжал. — Свободен.

Лесовик медленно поднялся, прикрывая рукой обильно кровоточащую рану, и неверной походкой отправился в чащу.

— Эх, — помахал я ему вслед, — даже завидую. Каких дел мог бы натворить, а ему кроме сытости нихера и не надо. Счастливый ублюдок.

Глава 51

Какой смертью вы хотели бы умереть? Думаю, на свете нет ни одного человека, который в сознательном возрасте не задумывался бы над таким вопросом. И это правильно. Мысли о собственном предназначении, о будущем, о Боге, о смысле жизни, и о прочей херне останутся просто мыслями в вакууме, и только мысль о смерти не повиснет в воздухе, ибо смерть — та единственная константа, что прибудет с нами от начала и до конца. Её невозможно подвергнуть сомнению, невозможно интерпретировать, переосмыслить или проигнорировать. Смерть — вот тот стержень, вокруг которого вращается жизнь, такая изменчивая и ненадёжная, будто малолетняя шлюха на каменном хую видавшего виды сутенёра. Так какой, м-м? Пуля в голову, нож под лопатку, асфиксия, утопление, чудотворная гравитация? Уверен, что-то из этого, если не банальная смерть во сне. Но кем бы я был, если бы, задавая сей вопрос, не имел на него собственного ответа? Не-нет-нет, всё вышеперечисленное не для меня. Пусть это останется трусливым торопыгам. Я хочу умереть медленно, как можно медленнее, чтобы ощутить всё, что лежит на границе жизни и того неведомого, что мы называем смертью. И я говорю не о раке или двусторонней пневмонии на фоне гепатита. Нахер болезни, они не приблизят меня к пониманию, а лишь погрузят сознание в туман. А сознание должно быть ясным. Мне не понадобится морфин и прочие опиаты, нужно будет нечто совершенно иное, то, что удержит в сознании до самого конца. А боль... Что такое боль, в сравнении с возможностью познать непознанное? Познать не душой — даже если она существует — а мозгом. Понять... Уловить тот момент, когда знакомый мир покидает тебя — это ли не достойный финал?

— А вот скажи-ка мне, Оля, — решил я нарушить молчание нашего долгого пешего перехода, случившегося ввиду непланового падежа скотины, — как бы тебе умереть хотелось?

Ольга, ведущая под уздцы лошадь, ставшую теперь грузовой, замедлила шаг и, будто невзначай, взяла узду в левую руку, загородившись от меня телом кобылы:

— Ну, если отбросить патетику, навроде «в объятиях любимого», то я бы выбрала пулю в голову.

— Но это же скучно! Ты даже не поймёшь ничего.

— А разве не в этом прелесть?

— Нда... Что сказать? Я разочарован. Откуда в тебе эта инертность мысли? Где тяга к знаниям, открытиям, самосовершенствованию?

— И какое самосовершенствование может дать смерть? Это даже нелепее, чем та поговорка...

— Что нас не убивает, то делает сильнее?

— Точно. Ещё раз мне кто такое брякнет — отрежу ноги, и погляжу, насколько он стал сильнее.

— Где-то я это уже слышал...

— Должно быть, у себя в голове. Это твои слова, — Ольга вздохнула, и тон её сделался печально-серьёзным: — Слушай, Кол, я понимаю — ты многого не помнишь и не во всём мне сейчас доверяешь. И, буду честна, я не знаю, как это исправить. Но исправить надо. Так не годится.

— Боишься меня?

— Да, — ответила она после недолгой паузы. — И... Так не должно быть, — Ольга остановилась, повернулась и подошла ко мне вплотную. Её ровное глубокое дыхание согрело моё лицо. Её полураскрытые губы приблизились к моим...

— Погоди-ка, — взял я любвеобильную девицу за плечи и хладнокровно отстранил от своего драгоценного тела. — Схера ли такая нежность?

— Я просто... — слегка опешила Оля, явно не привыкшая к подобному повороту событий.

— Что? Решила разыграть свой козырь? Ты же говорили, мол, между нами ничего такого нет.

— Разве это не может измениться? — предприняла смазливая плутовка вторую попытку, но вновь наткнулась на гранитную стену моего целомудрия:

— Сейчас пять часов утра, сучий холод и заиндевевшая грязь вокруг — если такая обстановка тебя возбуждает, то я даже не знаю... Но подобные извращения не для меня.

Дальше шли молча. Ольга вела лошадь и постоянно находила повод чтобы замедлиться или остановиться, пропустив таким образом мужчину своей мечты вперёд. Но у меня подобных поводов тоже было в достатке, так что шли мы до-о-олго. Думаю, не отдай Зорька богу душу, даже это не сильно ускорило бы наше продвижение.

Первые развалины Жигулёвска — южного соседа Тольятти — показались только к полудню. Точнее даже не Жигулёвска, а близлежащих посёлков, давно брошенных и почти скрывшихся под землёй и растительностью. Сам же город лежал дальше, меж больших холмов, тянущихся от него в обе стороны вдоль берегов Волги.

— Жигулёвские горы, — нарушила Ольга молчание, кивнув на далёкие возвышенности, серые от деревьев, покрывающих те, словно жидкие волосы покрывают лысеющие стариковские головы. На правой из голов виднелась уродливая белая проплешина.

— Не так я себе их представлял, — меня даже досада взяла.

— Да, — кивнула Ольга, — нам-то есть, с чем сравнивать.

Спустя час мы миновали останки посёлков и вошли в город, на что указывало обилие многоэтажек и промзона. Белая плешь на холме оказалась здоровенным известняковым карьером. Несмотря на то, что эта часть города располагалась в долине, ветер тут задувал даже сильнее, чем на открытой местности перед ней. Снежные вихри срывались с крышь и летели из пустых окон. Звук ветра, гуляющего по кирпичным коробкам, напоминал утробное урчание. Да и вся обстановка кругом нагнетала чувство тревоги, будто кричала: «Прочь! Вам здесь не место!». Теперь холмы казались мне вовсе не стариковскими головами, я почти уверился, что жопа мира существует, и мы движемся аккурат промеж её полушарий.

— Слушай, с того случая, ну, с Лесовиком этим, всё спросить хочу...

— Да? — чуть повернула Ольга голову, готовая к новой истории из мира амнезии.

— Какая-то херня там со мной случилась. И я не про наваждение. Как тебе объяснить...