Артём Мичурин – Песни мертвых соловьев (страница 30)
К обычным-то болячкам я стоек. А вот вши для обитателей подобных заведений – зло почти неизбежное. Сами по себе они больших проблем не доставляют. Побрился, помылся – и нет паразитов. Но когда поблизости свирепствует чертова копоть… Кто знает, какое путешествие довелось проделать нашему маленькому паразитирующему другу, прежде чем оказаться тут, в складках вонючей дерюги, и запустить свои крохотные жвала в мою шкуру? Ну и клопы, само собой. Куда же без них? А еще велик риск быть покусанным крысой, кои тут тоже не редкость. Да можно просто наступить на ржавый гвоздь, заработать гангрену, и кирдык. Словом, берегись не берегись, а судьбу не обманешь. Если на роду написано от пули сдохнуть, никакая хворь не возьмет, а коли суждено от заразы смерть принять, в бою можешь быть спокоен.
Раньше я, как и многие прочие, считал все эти разговоры про судьбу, рок, фатум полнейшей чушью. Ну не может такого быть, чтобы вся жизнь с самого начала и до конца расписанной оказалась. Не может! Потому что не может быть никогда! Человек сам творит свою судьбу! И прочее, и прочее… Но всего один случай, которому я стал свидетелем, заставил меня по-иному взглянуть на данный аспект бытия.
Жил на свете некий Шура Бессмертный – абсолютно отмороженный товарищ, родом из-под Пензы. За свой век успел наворотить немало дел: наемничал, ходил в Саратов и Липецк, пробовал себя в роли охотника за головами и даже преуспел на этом нелегком поприще. Репутацию отморозка и кликуху заработал еще по малолетству. Страха не ведал, в атаку шел, как на праздник. А причина столь необычного поведения была проста – в детстве маленькому Шуре цыганка нагадала, что умрет он не от старости, но и не от пули или ножа. От чего, правда, так и не сказала. Окрыленный сим великим знанием, Бессмертный лез во все тяжкие. Ранения случались, но серьезных – никогда. Заживало все как на собаке. И вот однажды морозным февральским утром грянул бой. Шура, верный себе, с рождающим в сердцах врагов ужас кличем «Смерти нет!» и под прикрытием охуевших товарищей идет в атаку, на штурм укрепленного многоквартирного дома. Результат – дом зачищен, на Бессмертном ни царапины. Всю ночь празднуют. Шура травит байки, в которые теперь грех не поверить, и купается в лучах славы. Но наступает утро, и Бессмертный просыпается в холодном поту, его колотит, грудь сотрясает кашель. Через полторы недели Шуры не стало. Причина смерти – двусторонняя пневмония. Перестарался с боевым кличем на морозе. Такая вот судьба.
Разглядывать в моем убогом пристанище было нечего, поэтому я погасил светильник, запер дверь и сел к окну, дабы совместить прием пищи с наблюдением за жизнью вечернего Владимира. Но процесс этот, ввиду его однообразия, быстро меня утомил. Едва успел прилечь, как на третий этаж поперли клиенты. Да такие – мать их ети – резвые, что не уснешь. Ворочался до часа ночи, а в пятнадцать минут седьмого меня разбудил стук в дверь.
– Эй. Есть кто? Тут мальчонка Тараса Каш… Камшу спрашивает. Че сказать?
Я вскочил и глянул в окно. Возле гостиничной конюшни стояла большая телега, запряженная двумя лошадьми, и четыре уже знакомые мне личности. Не хватало лишь Ткача с Сиплым. На телеге успел разглядеть несколько тюков и два бидона, закрытых плотными крышками.
– Зови!
Пацан прибежал красный, запыхавшийся и с алчным блеском в глазах.
– Съехали! – выпалил он.
– Сам вижу. Не шибко ты торопился.
– Виноват, шустрые больно, – замялся мой разведчик.
– Что разузнал? – я закрыл дверь и начал прилаживать краги.
– Они собрались идти через Лакинск! – произнес парнишка тихо, но с большим чувством.
– Вот те раз! На хрена?
Малой пожал плечами:
– Я разобрал, что останавливаться они не думают. Хотят проскочить по-быстрому. Про копоть вроде слыхали. Видно, спешат очень. Только куда? За Лакинском одно Болдино осталось – два десятка изб. Чего там наемникам делать? А дальше уж Петушки, – парень наморщил нос и поежился.
– Ясно.
– Можно мне уже денег? А то бежать пора.
– Забирай. Но смотри – если сдал меня, вернусь и накажу.
– Да я ни в жизнь! – пацан ловко перекрестился и выскользнул за дверь.
Дождавшись, когда наемники отбудут, я спустился и рассчитался с конюхом за устроенный Востоку пансион и купленные в дорогу овес с яблоками.
– Славная животина, – похвалил тот моего любимца, поглаживая его по холке. – Красавец.
– Да, – скормил я Востоку угощение, – кобылы штабелями ложатся.
– Немудрено, – посмеялся конюх.
– Кстати, про кобыл – тут буквально минут пять назад телега отъехала, двумя запряженная. Не у тебя куплены?
– Та, что гнедая, – моя. Осталась в уплату долга. Прощелыга заезжий поставил, а сам сгинул куда-то. Ну, я, как полагается, две недели подержал – ни слуху ни духу. А вторую, с телегой вместе, они у торгаша муромского купили. У того с деньгами не срослось, бегал тут, последние портки продавал. Я часы у него приобрел с такой оказией. Во, глянь-ка, – конюх вытащил из кармана и с гордостью продемонстрировал видавший виды «Полет» на грубом кожаном ремешке.
– М-м, солидный механизм.
– Хочешь – уступлю? За двадцать монет всего. Самому в пятнадцать обошлись.
– Не искушай. И так с деньгами туго.
– Жаль. А чего лошадями-то интересовался?
– Да тут понимаешь какое дело – та, что гнедая с подпалинами, в ворованных числится. С Мурома она тоже. Клейменная Прохором Жиловым. У него в прошлом месяце тридцать голов разом увели. А меня он к розыску привлек. Лошади-то племенные, недешевые. Теперь вот мотаюсь по всей округе. Одиннадцать вернул, еще девятнадцать осталось. Эх, не поверишь, как меня эта канитель заебла. Сам жалею, что подрядился. Раньше охотился за головами, думал – хлопотнее работы не сыскать. Ан нет, нашлась. Сколько я базаров облазил, сколько конюшен перетряхнул – подумать страшно. И главное – каждая паскуда норовит отбрехаться. Вот, казалось бы, уже за яйца ухватил паразита, а он все на своем, дескать, я не я, жопа не моя. И пальцы уже ломать приходилось, и ногти рвать, и колени дробить… Ну, за что мне такое наказание?
В процессе перечисления тягот, коими полна жизнь сыскаря-лошадника, конюх постепенно менялся в лице, пока оно, вытянувшись, не приняло форму длинноплодного кабачка и соответствующий копируемому овощу оттенок.
– Так это, – развел он трясущимися руками, – я ж разве против? Я ж завсегда помогу. Мне скрывать нечего. Прощелыга тот, что мне кобылу оставил…
– Забудь, – я поднял ладонь, останавливая рвущийся наружу поток бесполезной для меня информации. – Конокрады известны. Ими другие займутся. А мне нужно вернуть лошадей. Расскажи-ка лучше о тех прохвостах, которым ты ворованную кобылу продал.
– А-а-а… А чего рассказать-то? Ну, мужики, видно, серьезные, вооружены хорошо. Автоматы там, пулемет есть…
– Куда они направляются? Что у них в телеге?
– Так я ж не командир ихний, чтоб мне докладываться. Туда вон пошли, через западный КПП, видать. А в телеге у них тюки какие-то. Что внутри – не знаю. Ей-богу. Два бидона еще были сорокалитровых. И два веника. На них-то я сразу внимание обратил. Зачем им веники? Чудно.
– Да, чудно. А телега тяжелая?
– Э-э… Сама-то не легонькая, конечно, крепкая такая, с бортами откидными. Одни рессоры сколько весят, да и колеса здоровенные. На нее тонну запросто погрузить можно.
– А сколько было погружено?
– Да центнера три, не больше.
– Значит, и одна лошадь вполне бы справилась?
– А то? Торгаш муромский им отличную тягловую кобылу продал. Она таких поклаж пяток стянет и не замылится. На хрена им вторая понадобилась? Будь она неладна.
– Собираются перевозить что-то тяжелое?
– Не иначе. Хотя, может, на смену или на мясо. Кто их, душегубов, разберет?
– Про Лакинск новости есть?
Конюх вздрогнул и огляделся, будто, произнеся название этого поселка, я мог накликать злых духов.
– Лакинск? А что Лакинск?
– Вот ты и расскажи.
– Ну, – вздохнул он прерывисто, – поговаривают, будто мор там случился, копоть чертова. К западному КПП ополченцев нагнали, никого с той стороны не впускают, даже близко не дают подойти. Вчера стрельбу было слыхать. Из пулеметов били. А ты никак туда собрался, за кобылой следом?
– Можно дойти до Петушков, не заходя в Лакинск? – оставил я любопытство конюха неудовлетворенным.
– Господь милостивый! А в Петушках-то тебе что понадобилось?
– Да или нет?
– Пешком всю землю обойти можно, коли ноги крепкие, а вот с телегой Лакинск не обогнуть. Лес там кругом. Если только на пароме по Клязьме до Собинки… Так ведь и оттуда одна дорога – в Лакинск.
– Благодарю. И прими совет – помалкивай о нашем разговоре, целее будешь.
Я сел верхом и направился к выезду из города. С Воровского на такую же низенькую и тесную от высыпавшего с утра пораньше народа Комсомольскую, дальше на Большую Московскую, с ее мешаниной из двух– и трехэтажных старинных, но крепких еще зданий и вконец обветшалых предвоенных высоток. Оттуда на скупую до прохожих Дворянскую, мимо промзоны и стадиона, превращенного в гигантскую свалку, на Студеную Гору и по проспекту Ленина, сквозь строй огромных серых глыб, служивших домами несметному количеству людей. Теперь эти бетонные коробки стояли пустыми. Из оконных проемов нижних этажей, как ливер из порванного брюха, выползли кучи лома от рухнувших перекрытий и стен. Некоторые фасады обвалились, лежали вдоль дороги каменными курганами с торчащей наружу, будто проросшей из них арматурой. А позади – соты. Десятки сот-комнатушек, где давным-давно не зиждется остановившаяся вместе с последней лопатой угля жизнь. Лишь ветер треплет лохмотья обоев, когда-то наверняка разных: однотонных и с узорами, ярких и сдержанных, дешевых и дорогих, а теперь черных от плесени. Серо-черные соты – холодные, пустые, бессмысленные. Какая-то – мать ее! – адская пасека. Даже арзамасское Поле с его пеньками скошенных домов не оставляет на душе такого паскудного ощущения. Сравнивать его и проспект Ленина – это все равно что сравнить выбеленные временем кости и гниющее мясо. Смрад тухлятины, доносящийся со стадиона-помойки, вполне органично дополнял здесь запах мокрого бетона и земли. Владимир давно поразила чертова копоть. Он гниет, год за годом теряя куски. Конечности-пригороды уже висят мертвым грузом на истощенном теле. Скоро и оно погибнет.