Артём Мичурин – Песни мертвых соловьев (страница 20)
Правда, справедливости ради нужно отметить, что человечину в те годы хавали не только навашинские. Любой кабак Арзамаса имел в меню мясные блюда без уточнений о происхождении сырья. А уж когда совсем прижало и к нам хлынули переселенцы из Триэна, человечина стала продаваться совершенно открыто. Зайдешь, бывало, на рынок, а там – мама дорогая – и грудинка, и окорока, и ливер. Гастрономический рай, одним словом. Спасибо нашим лишенным мутаций друзьям. Те лацы, что не успели вовремя сдристнуть, как раз и ложились на колоды под топор мясника. А их место под солнцем заняли ушлые ребята из Триэна, быстро сколотившие мощную группировку, ныне известную как Центровые. Зачуханное, бесхребетное батрачье и вякнуть ничего не успело. Была шахта под лацами, стала под Центровыми. Но если раньше за допущенный косяк работягу увольняли, то теперь его забивали железными прутами.
Потерянные засуетились слишком поздно. Из Чистого района им не досталось ни шиша. Единственное, что удалось выторговать в обмен на признание границ, – деляну, ранее контролируемую Частниками. Тех просто, без шума и пыли, попросили освободить территорию. Многократно уступая «просителям» в численности, Частники согласились. Так Арзамас был поделен на две кормушки, сравнимые по площади, но неравнозначные по качеству. Шаткий мир между Центровыми и Потерянными продержался чуть больше года. Если терпеть лацев за Межой было делом уже привычным и как-то само собой разумеющимся, то отхватившие лакомый кусок братья-мутанты раздражали Потерянных до усрачки. С тех пор вялотекущая война, однажды начавшись, не прекращалась. Граница, разделяющая кормушку, ходила туда-сюда, превратив некогда престижную для проживания Межу в линию фронта.
В свое время, раскурив косячок, мы с парнями сидели вокруг костра и чесали языки на тему «как заебато будет, когда выгоним нах чертовых зажравшихся лацев». Ну вот, лацев выгнали, а заебато не стало. Почему? Ответ, на мой взгляд, очевиден – ущербная рабская психология. Жить под боком у хозяина рабу проще, чем сосуществовать с кем-то на равных правах. Есть такая поговорка: «У нищих слуг нет». Кто ею пользуется? Нищий в общении с нищим. Результат – конфликтная ситуация. Так и тут – старых хозяев сменили пришлые нищеброды, урвали жирный кусок. А по какому праву?! Чем ты, сраный отброс, лучше меня, сраного отброса? Да ничем. Вы оба говна не стоите.
Хотя мне, по правде сказать, грех жаловаться. Где есть конфликт, там есть работа. Платят хорошо и те, и другие, к дому опять же близко – красота. Лишь один момент портит идиллию – работать приходится максимально обезличенно, без стиля, без почерка. А однообразная рутина утомляет. Да и заказы Хромого последнее время не отличались разнообразием. Поэтому упоминание о готовящемся Фомой деле меня сразу заинтересовало. Кроме того, отсутствие заинтересованности было бы чревато проблемами со здоровьем как Николая Евгеньевича, так и – что особенно важно – моим собственным.
– Твоя колымага все еще на ходу? – спросил я взгрустнувшего Бойню.
– А как же? – оживился тот. – Цела ласточка.
– Готовь. Через два часа выезжаем.
Означенное время я потратил на визит к Хромому и посещение своего нового, совсем недавно отстроенного жилища. Со старой квартиры съехал, как только закончил все работы, около года назад. Фара помог деньгами, благо служба у Центровых позволяла. Внешне жилище-то не бог весть какое – обычная хибара на Луначарского. Другое дело – внутри. А там, на глубине четырех метров, под полом деревянной лачуги – каких тут целая улица, не сразу и найдешь, где твоя – расположились комфортабельные двухкомнатные апартаменты, забетонированные снизу доверху. Этот бункер в течение семи месяцев строили четверо лацев. Обошлись они мне недешево – за троих отдал по шесть, а за одного аж десять золотых. Но отработали на совесть, старались. Обещал им, что отпущу, как только достроят, и даже помогу до Сергача добраться. Легковерные. Один, правда, сам подох, от лихорадки. Теперь вот, как с делами подразгребусь, надо бы черным ходом заняться. Бункер хорош до тех пор, пока тебя в нем не закупорят. Всегда нужно думать об отступлении. Оно зачастую важнее, чем победа. Ну а пока мое бетонное убежище служило в основном для целей складирования.
За последний месяц я здорово пообносился. Нет заказа хуже, чем выслеживать должника. Если важные шишки всегда на месте, купцы ходят одними и теми же маршрутами, и даже рейдеры предпочитают держаться поближе к цивилизации, то эти суки норовят залезть в самую жопу мира. И вот когда, отыскав засранца, спрашиваешь: «На что ты, засранец, рассчитывал, беря деньги у картеля?» – он отвечает: «Думал, спрячусь. Мир-то большой». Мир большой, это верно. Но такие, как я, могут сделать его значительно меньше, и бескрайние просторы рано или поздно превратятся в темный, воняющий мочой угол. А потом будут ножи, клещи, каленые иглы… Заказчик обычно хочет не просто смерти проворовавшегося ублюдка, он хочет возврата долгов. Если не деньгами, то кровью и болью. А в этом я, без ложной скромности, мастер. Глядя на отрезанные мною головы, клиенты плачут от умиления. Мертвые лица настолько искажены страданием, а их прижизненные раны столь выразительны, что с трофеев впору писать образа святых великомучеников. Будучи насаженной на шест в людном месте, такая голова работает лучше самых красноречивых словоизлияний, повергая неплательщиков в благоговейный ужас.
Если дело требует значительного времени и посещения незнакомых мест, я обычно беру арсенал попроще. Незачем будить зависть в сердцах жадных и охочих до чужого добра элементов. «АК-74М» с пристрелянной оптикой вполне сгодится, отличная комбинация цены, надежности и функциональности. К тому же «пятеркой» при необходимости разжиться всегда проще, чем 9×39 или снайперскими 7,62×54. Распространеннее «пятеры», пожалуй, только «двенашка», собственно, поэтому и брал на крайнее задание «МР-153». Знал, что придется от деревни к деревне шастать, а там этого добра хоть жопой ешь. Да и живность лесная к картечи с уважением относится, а нет – так пулевыми угощу. Но интересы настоятеля вряд ли лежат в тех же широтах. Посему я остановил выбор на «калаше». Можно, конечно, у Святых прибарахлиться. Арсенал одного только Фомы за полсотни стволов переваливает, и это лишь неосвященных. Но не люблю я пользовать оружие из чужих рук. Как-то оно негигиенично. Велик риск навредить своему здоровью. К микробам-то я равнодушен, сроду никакой заразой не страдал, а вот к перекосам, утыканиям и прочим заклиниваниям – увы. Так что лучше уж скромный, потасканный, но собственноручно обстрелянный «калаш», на который можешь положиться как на себя, чем нулевый «АЕК», с незнакомыми болячками, имеющими свойство обнаруживаться в самый неподходящий момент. Но каким бы надежным и испытанным ни был огнестрел, нож все равно надежнее. Он – главный труженик. Остальное – на случай форс-мажора.
Штаны, куртка и рубаха за время моих странствий превратились в задубевшее от пота и грязи рванье. Ополоснувшись, оделся в чистое и еще одну смену бросил в вещмешок. Мало ли, сколько придется бродяжничать. Шмотья этого в свое время заказал аж десять комплектов. Не люблю примерки. А так один раз отмучался, и на пару лет хватит. Все черное, без извратов. А камуфляж… на брюхе поползаешь – сам нанесется.
Дальше в перетряхнутый вещмешок отправились четыре комплекта белья, сменные берцы, жрачка длительного хранения, шесть коробок «пятеры», коробка «маслят», четыре «РГН», четыре запала без замедлителей, катушка проволоки, кусок мыла, полотенце, котелок, кружка, брезентовый полог, гвозди, моток веревки, топорик, аптечка и всякая мелочь по карманам. Как обычно, вышло килограммов десять.
Модульную разгрузку с подсумками для двенадцатого калибра сменил на «лифчик» под четыре «акашных» рожка. Набил, рассовал. Кинжал – на левое плечо, две «РГО» – в гранатный подсумок, «НР-2» – на пояс, туда же кобуру с «АПБ», два магазина к нему и глушитель.
Вот и все, милый дом. Снова пора в дорогу.
Величая свою машину «ласточкой», Николай Евгеньевич сильно грешил против истины. На стремительную маневренную птаху она тянула только при о-очень больших допущениях. Да и при них, откровенно говоря, не тянула. Куцее несуразное чудо с латаной-перелатаной двухместной кабиной и зияющим щелями деревянным кузовом всегда напоминало мне клячу, тощую и невероятно старую, которая давно уже должна была сдохнуть, но каким-то невероятным образом все еще дышала. О-о, дыхание «ласточки» – это нечто. Черное, густое, с приступами чахоточного кашля и масляных отхаркиваний. На сотню наша хозяйка дорог жрала примерно тридцать пять литров бензина, выдавая заветные сорок километров в час максимум. Весьма экономично, если речь идет о трехосной грузовой дуре или средних размеров броневике. Но «ласточка» весила самое большее – две с половиной тонны. Основную часть трехметровой базы освоила кабина, кое-как сваренная из труб, стальных листов и реек, плюс капот; оставшуюся – бортовой кузов с нашими пожитками и четырьмя канистрами бензина под фиксирующей сетью. Передние колеса были открытыми, разнесенными в стороны от сужающегося капота. Задние – спаренные – располагались под кузовом. Свесов машина не имела, благодаря чему – нужно отдать ей должное – даже при невысокой посадке форсировала преграды вполне уверенно.