Артём Март – Застава, к бою! (страница 16)

Именно там, у Волчьего камня я участвовал в «операции» капитана Сорокина и «познакомился» с сыном Юсуфзы Аллах-Дадом.

Наша задача была проста: устроить засаду и посмотреть, приведут ли духи девчонку. А дальше действовать согласно обстоятельствам.

А вот чтобы у душманья был повод и правда ее привести, Таран придумал хитрый план с имитацией пожара на Шамабаде.

Несколько бочек, наполненных мазутом, должны были поджечь ночью, чтобы над заставой взвился столб дыма. Это должно было создать видимость того, что Клим Вавилов выполнил свою часть договора.

А вот, выполнят ли душманы свою — это уже предстояло выяснить нашему наряду.

Таран отправлял в засаду отделение пограничников. Пятеро из них были с Шамабада, остальные — стрелки с резервной заставы отряда. Вести нас должен был Черепанов.

— Здорова, Саша. Ты же, Саша, да?

Подошел ко мне старший сержант Вова, фамилии которого я не знал. У Вовы были острые скулы и узковатая челюсть. Такой же острый нос и тонкие губы. Глаза тоже были узковатыми. А еще маленькими. Белые его волосы светлым ежиком топорщились на голове, и от этого он казался каким-то лысым.

Вова перехватил меня, когда я шел с питомника после чистки Булата.

— Здорова, — ответил я суховато. — Саша, да. А ты?

— Владимир. Владимир Паулускус, — сказал Вова таким тоном, будто хвастался именем, — командир стрелкового отделения.

Ребята из резервной роты были у нас совсем недавно, и почти ни с кем из них я не общался. Времени не было. Служба. Потому я искренне не понимал, чего от меня хотел Паулускус.

Старший сержант говорил приветливо. Тон его был вполне беззлобным. Однако взгляд… Взгляд оставался несколько неприязненным. Вова смотрел на меня как-то свысока. Я сразу понял это, стоило только посмотреть ему в маленькие глазки.

— Ты ведь солдат первого года службы, так? — Спросил он.

— А что, в этом есть проблема? — Приподнял я бровь вопросительно.

Паулускус помолчал немного, потом, наконец, заговорил:

— По правде сказать — да. В засаду обычно старики ходят. Молодым там не место. Потому мне и интересно стало, зачем это старший лейтенант Таран тебя к нам засунул. Мне кажется, это не дело.

— Когда, кажется, креститься надо, — пожал я плечами и пошел было по своим делам.

— Стой. Старший по званию с тобой еще недоговорил! — Бросил мне вслед Паулускус.

— Сержантам вредно выделываться при младших по званию, — я даже не оглянулся на него, — особенно званием «козырять».

— Ты молодой солдат, — сказал Паулускус, — еще и года не отслужил. Уж не знаю, как ты умудрился дослужиться до младшего сержанта, но такое бывает, только когда боец — карьерист. А я карьеристов на дух не переношу и ни капли им не доверяю!

Я, наконец, обернулся к Вове Паулускусу. Наградил его суровым взглядом.

— Карьерист, не карьерист, — начал я. — можешь считать, как тебе нравится. Но моя служба тебя не касается. Точка. Твоего мнения, сержантик, тут никто не спрашивает.

— Сержантик? Да ты, боец, обурел! — Зло выдал Паулускус.

Однако видя, что его «наезд» меня ни капли не впечатлил, торопливо добавил:

— Да как ты не поймешь? Там, может, случится бой, — выступил на шаг вперед Паулускус, — вполне себе настоящий бой, Селихов. И в таком бою, в условиях, когда мы будим сами за себя, молодому места нету.

— Можешь изложить свои претензии товарищу старшему лейтенанту Тарану, — сказал я холодновато, — поспрашивать его обо мне поподробнее. Тогда и посмотрим, куда он тебя пошлет. Скорее всего, туда же, куда и я.

— Чего? — Удивился Паулускус.

— Того. Нечего по незнанию лезть в чужой монастырь со своими правилами. Потому, Вова, иди-ка ты в баню со своими претензиями.

— Тоже мне, умник… — Ругаясь себе под нос, Паулускус пошел прочь от питомника.

Отделение его должно было сидеть на заставе всего несколько суток, а потому ночевали они кто в БТР, кто в палатках, а кто прямо в укрепрайоне. Только принимать пищу ходили на заставу.

Паулускус подошел к своим, плюнул себе под сапоги и сел прямо на мешки капонира, в котором покоилась его бронемашина.

— Ты че, Вовка, горюешь сидишь? — Высунулся из люка мехвод Владик Хворостинин. — Че тебе опять не так?

— А че мне не так? — Мрачно глянул на него Паулускус. — Да все так.

— Врешь, сержант. Чего я, не знаю, что ль тебя? Рассказывай уж, чего ходил к ним на заставу?

Паулускус осмотрелся, нет ли кого еще из его парней поблизости. Потом вздохнул.

— Да душа у меня не на месте. А вдруг правда бой нынче будет?

— А может, и будет, — пожал узковатыми плечами Хворостинин. — Ну и что с того? Мало ли боев нынче бывает?

— Да предчувствие у меня дурное, — признался старший сержант. — Будто кошки на душе скребут. Будто сегодня в наряде у нас случится беда.

Хворостинин задумался. Потом поднапрягся и выкарабкался из люка, перешагнул с брони на землю.

— Ну, тут, я б сказал, — продолжил улыбчивый мехвод, — это нормальная ситуация. Бог знает, придут сегодня эти духи, или нет. Вот все и ходят нервные, как черти. Вон, Мишка Северин уже трижды с Мухиным ругались. Вот и немудрено, что и ты сам не свой ходишь.

— Да я-то че? — Паулускус махнул рукой. Потом снова закурил. — Я б так может быть, и не маялся бы, если б не сон этот дурацкий. Да и Таран, как на зло засунул к нам зеленого сержантика. Зеленого, а наглого! Сразу видать — шкурник. А вдруг он подведет? Вдруг будет бой, а он дров наломает?

— Эт ты про которого? — Застелив свой люк маскировочной сеткой, спросил Хворостинин.

— Про младшего сержанта Селихова, — кисловато проговорил Паулускус, — с ним явно что-то не так. Еще и года не прослужил, а уже лычки сержантские нацепил! Я вон, что б их носить, полгода жопу в училище рвал! А он что?

Хворостинин удивленно посмотрел на Паулускуса.

— Сержант, да ты никак шутишь? — Спросил мехвод, приподняв бровь.

— Чего? — не понял Паулускус.

— Ты че, про Селихова не слыхал?

— А че мне про него слыхать-то? — Помрачнел Вова.

— Вов, ну ты чудак, конечно.

Мехвод сел на мешки рядом со своих командиром. Попросил огня и тоже закурил.

— В отряде одно время про Селихова только и болтали. Уж не знаю, где ты тогда был.

— Где-где… На службе. И че болтали? — Заинтересовался Вова.

Обычно улыбчивый и веселый Владик Хворостинин стал вдруг серьезным. Его не очень красивая, немного похожая на обезьянью рожица приобрела жесткие, даже суровые черты.

— Селихов в первый день на службе в одиночку увел душманов от своего наряда, — начал он серьезным, ровным тоном, — увел, что б спасти от окружения.

Внезапно Хворостинин погрустнел. Продолжил:

— В том наряде был мой друг. Миша Глушко. Его Селихов тоже спас.

Паулускус даже открыл рот от удивления.

Все больше и больше дивился старший сержант, когда мехвод рассказывал ему истории, что сам слышал про Селихова. О том, как он вытащил командира хвостов из-под вражеского огня. О том, как гранатой пугал душманов. Как добровольно пошел к ним в плен, чтобы его наряд отпустили. Как собственными портянками навел на духов поисковую группу, что б тех взяли пограничники.

— Это все вот этот? Вот этот парень? — Округлил глаза Вова. — Да Селихову ж и двадцати лет не дашь! Пацан пацаном!

— Вот этот парень, — пожал плечами Хворостинин.

— Да врешь! Байки это все! Кто-то просто так шутит!

Мехвод пожал плечами.

— Да я б, Вова, и сам бы подумал, что байки. Если б лично не видал, как Селихову начотряда вручал медаль «За Отвагу».

Паулускус удивленно поднял брови. Потом снова помрачнел и задумался. Не по себе ему стало. В душе у старшего сержанта зашевелились сомнения: а справедливо ли он на Селихова напал со всеми этими обвинениями в «зелености»?