Артём Март – Шпионские игры (страница 20)

— Я думаю, позволите, — пожал я плечами. — Даже больше — вы мне в этом посодействуете, товарищи капитаны.

— Сашка, — Наливкин раздражённо выдохнул, — хватит с тебя уже геройства. Один раз богу душу чуть не отдал, и будет. А если упрёшься — так и знай, я тебя прикажу связать и посадить в подвал, к Искандарову.

— Поверили? — я хитровато улыбнулся.

Лица офицеров удивлённо вытянулись. Наливкин даже рот открыл, но почти сразу закрыл обратно. Сглотнул.

— Вот и славно, — сказал я. — Теперь главное, чтобы духи тоже поверили.

Нафтали с трудом держался в седле. Тем не менее, держался.

Десять минут назад посланник, который вернулся к спецназовцам шурави, чтобы узнать их ответ, прибыл на стоянку «Аистов», находившуюся у выхода с козьей тропы.

Нафтали неплохо подготовился к штурму мечети. Он знал, что скрытно подойти не получится, потому решился на некое подобие осады: рассадил в горах и в складках местности снайперов и малые стрелковые группы. Поставил несколько миномётных расчётов на местных вершинах.

Если бы шурави не пошли на его условия, уже через четверть часа мечеть лежала бы в руинах, а «Аисты» отправились к ней, чтобы добить выживших.

Но они согласились. И Нафтали желал, чтобы они согласились. Он хотел лично убедиться, что именно Шайтан попадет ему в руки.

Посланник передал своему командиру, что Шайтан отказался сдаваться добровольно. Тогда шурави просто схватили его, обезоружили и заверили, что передадут его лично в руки Нафтали. Однако, они хотели услышать именно от командира «Чохатлора», что им гарантируют жизнь.

Нафтали пошёл на этот шаг. Он был бы не он, если бы позволил кому бы то ни было ещё забрать Шайтана из мечети. Для предводителя «Чёрного Аиста» это был вопрос чести.

А ещё «Аист» действительно собирался отпустить советских солдат. Сейчас для Нафтали ничего не имело значения. Ничего, кроме Шайтана. Даже на Саида Абади, что содержался в стенах этого ветхого здания, «Аисту» было плевать.

Они выдвинулись вдесятером. Все шли в конном строю. И во двор мечети въехали без каких бы то ни было препятствий.

Нафтали, несмотря на боль, выпрямился в седле. Горделиво приподнял голову, наблюдая за суровыми лицами шурави, что смотрели на него сквозь бреши в стенах мечети.

Ещё несколько советских спецназовцев встретили конников у руин минарета. Их было четверо, все вооружённые, крепкие, бывалые. Как минимум двое, судя по возрасту, были офицерами.

Нафтали улыбнулся сквозь боль. Придержал коня, когда он и его люди приблизились к шурави.

— Абдул, — начал Нафтали, стараясь не кривиться от боли в ранах, усеявших его конечности и тело, — спроси у этих собак, где Шайтан?

Абдул — худой, как палка, «Аист» с сухощавым лицом и длинной, но редковатой бородой, спросил.

— Они говорят, что сначала хотят убедиться в твоих добрых намерениях, господин.

— Скажи им, что если они отдадут мне мальчишку, я сохраню жизни всем, кто находится сейчас в мечети. Что дам им спокойно покинуть это место и добраться до своих.

Абдул передал.

Тогда широкогрудый и круглолицый шурави, который, по мнению Нафтали, и был командиром этого отряда, нахмурился. Сурово кивнул. Что-то крикнул.

Спустя мгновение Нафтали услышал ругань и копошение. Двое солдат вытянули из-за руин минарета безоружного парня со связанными руками.

Потом его подволокли к командиру шурави. Бросили на колени перед Нафтали.

— Скажи, пусть покажут мне его лицо, — пробасил Нафтали.

Абдул передал.

Тогда широкогрудый шурави приблизился к мальчишке, взял его за волосы и заставил поднять голову.

— Шайтан… — вырвалось у Нафтали против его воли.

Это был он. Без всяких сомнений, он. Командир «Чохатлора» слишком хорошо запомнил лицо этого человека. Запомнил его взгляд. Его глаза, в которых не было страха.

Глава 10

Одноглазый, верхом на коне, высился надо мной. А еще он смотрел прямо на меня, наклонившись по правый бок конской шеи. Смотрел, не отрываясь, словно завороженный. Я смотрел в ответ.

Наливкин, державший меня за волосы, медленно отпустил. Выпрямился.

«Сдавали» меня душманскому командиру несколько человек. Среди них были Наливкин, Шарипов и Глушко с одним из братьев Масловых. Мы впятером сейчас, в эту самую секунду, рисковали больше других. Особенно учитывая то, что должно было начаться во дворе через каких-то полминуты.

Нафтали что-то гаркнул своим людям. Двое из конников, стоявших за спиной своего командира, спешились.

«Значит, он решил не сходить с коня, — подумал я, не сводя глаз с командира „Чохатлора“. — Что ж. Это усложняет дело. Ну ничего. Я предусмотрел и такой вариант. Главное, чтобы второй брат Маслов не подвел».

Два душмана направились ко мне. Первый был невысоким, но крупным «Аистом» с толстыми, словно бревна, руками. Он нес моток веревки. Второй, поджарый и жилистый, обмотал лицо куфией. Можно было рассмотреть лишь его темные, хищные глаза.

Когда они приблизились, поджарый схватил меня за одежду. Заставил подняться. Толсторукий же принялся разматывать веревку, чтобы связать меня.

— Э, — позвал я толсторукого, — ты свистеть умеешь?

Тот, не отпуская веревки, только зыркнул на меня злым взглядом. Ничего не сказал.

Одноглазый разулыбался. Потом рассмеялся и прогавкал что-то своим людям. Поджарый улыбнулся его словам. Я заметил это по уголкам его глаз, собравшимся в морщины.

— Че лыбишься? — спросил я у него. — А ты свистеть умеешь?

— Хамушеге, — бросил толсторукий раздраженно.

Значение этого пуштунского слова я знал. Оно означало «заткнись».

— А я вот умею, — вздохнул я. — Показать?

Едва толсторукий попытался связать меня, как я что есть силы засвистел. Это был сигнал.

Всадники, казалось, не сразу поняли, в чем дело. Кони под ними нервно заплясали.

Едва умолк мой свист, как за ним последовал выстрел. Это сработал один из Масловых, засевший с АК на втором этаже. Хлопнуло. Конь под Нафтали заржал, встал на дыбы.

Не успевший среагировать одноглазый попытался удержаться в седле, а в следующее мгновение его жеребец завалился набок.

В это время мы уже действовали: офицеры кинулись врассыпную, к заранее заготовленным позициям с оружием. Маслов продолжал вести огонь одиночными по конникам.

«Аисты», которых застали врасплох, толкались конскими боками. Во дворе было слишком мало места для десятерых конников. Среди них началась неразбериха.

Я тоже не сидел без дела. Не успел командир «Чохатлора» рухнуть вместе с конем на землю, как я уже расправился с толсторуким. Я выдернул едва связанные руки из-за спины, а потом, что было сил, двинул душману ребром ладони в выпуклый кадык.

Толсторукий тут же захрипел, выпустил веревку и схватился за сломанную гортань. Когда он рухнул на колени, я уже занимался поджарым.

Тот оказался расторопнее. Только утих первый выстрел, а он уже выхватил длинный кривой нож из-за армейского ремня. Целя мне в живот, ударил.

Я увернулся легко — ушел на шаг назад и одновременно накинул свои путы ему на руку. Перекрутил. Дернул на себя.

Душман тут же потерял равновесие. Покачнулся на ногах и стал падать на меня. Я ринулся ему навстречу и подставил голову. Вложил весь свой собственный вес в то, чтобы удариться лицом о мою макушку. Мерзко хрустнуло.

«Аист» даже не схватился за лицо. Он просто осел на четвереньки, а потом рухнул на землю, захлебываясь кровью. Кажется, я сломал ему лицевые кости. Перелом оказался смертельным.

К этому моменту толсторукий тоже умирал на земле. Он просто лежал, вцепившись себе в кадык, и царапал каблуками сапог утоптанную сухую землю.

Времени терять было нельзя. К моменту, как Маслов открыл огонь, я уже был рядом с одноглазым. Предводителя «Аистов» придавил собственный конь.

Маслов не сплоховал. Он выстрелил метко, и несчастное животное погибло почти сразу. Упав, жеребец придавил своему всаднику ногу.

Нафтали лежал и извивался в седле, стараясь высвободиться.

Я подскочил, врезал ему сапогом по лицу. Когда душман на мгновение обмяк, я опустился и вытащил его собственный нож у него из-за кушака. Приставил к горлу.

К этому времени уже началась перестрелка. «Каскадовцы», занявшие позиции за развалинами минарета во дворе, принялись палить по в панике суетившимся «Аистам». Те неуклюже отстреливались.

Но главной опасностью были отнюдь не всадники.

Вдали раздался хлесткий звук выстрела снайперской винтовки. Пуля угодила в круп уже мертвого коня.